Читаем Королева умертвий полностью

— Да, да, помню, ты ее «сыночек», — криво ухмыльнулся Рогер. — Об этом все толкуют, когда нет других тем для разговора. Хорошо, что твоя истинная мать не дожила до подобного позора… Ладно, бери с собой свою кудахчущую курицу. Если она станет для нас слишком неудобна… палач всегда под рукой, не забудь. Тебе останется лишь мигнуть этому славному парню, и одной заботой у тебя станет меньше.

— Вот уж о чем я никогда не забываю, так это о палаче, — заверил его Ринан Сих. — Для меня… — У него перехватило дыхание, но все же он закончил: — Для меня большая честь, что это дело поручили именно мне. Возможно, опыт, который я получил в Хеннгале…

— Да, это было одной из причин, — кивнул Рогер Сих. — Тебе доводилось встречаться с пророками тумана, так что особо страшной неожиданности для тебя не будет. И все же будь осторожен.

— Я выжму из пленника все, что смогу, а потом вышвырну его шкуру в болото! — поклялся Ринан Сих.

— По части шкур, вышвырнутых в болото или сожженных за ненадобностью, ты, конечно, большой специалист, — проговорил Рогер Сих, и Ринан с удивлением понял, что его суровый родственник шутит.

Шутит!

Это могло означать лишь одно: дела наконец-то пошли лучше. Прежде события развивались лишь от дурного к очень дурному, а сейчас, похоже, намечается перелом. И он, Ринан Сих, будет одним из тех, кто управляет этим переломом.

Воистину, нельзя упускать ни минуты.

Отряд инквизиции мчался день и ночь. Койяры охраняли слуг Сеггера. Игинуш ехала рядом с Ринаном Сихом и болтала без умолку, чем невероятно раздражала остальных; однако из уважения — а может быть, и из страха — перед Ринаном слуги Сеггера помалкивали.

Палач, худощавый, спокойный человек с удивительно сильными руками, замыкал отряд. Его запасная лошадь была навьючена различными приспособлениями, предназначенными для развязывания языков. Палача звали Годан. О нем говорили, будто к его жилах течет кровь троллоков, однако Ринану Сиху сие представлялось весьма сомнительным. С троллоками Годана могло объединять разве что специфическое чувство юмора. Сам Годан эти слухи о себе вообще никак не комментировал, а спросить палача в лицо о том, не путалась ли его мать с порождением болот, не решился бы даже самый отважный.

Несмотря на спешку, дорога все же заняла несколько дней. Равнина не слишком нравилась Ринану — негде спрятаться. Еще в детстве над ним подшучивали, говорили, что он, должно быть, змеиный родственник — вечно ищет, где бы затаиться, и предпочитает густые наросли открытой местности.

Детство. Сейчас об этом даже думать странно. Не было — и быть не может — никакого детства.

Судя по всему, Игинуш прочитала мысли своего спутника — за ней такое иногда водилось — и, подъехав поближе, заговорила с ним озабоченно:

— Ты считаешь, детство невозможно?

— Я считаю, — ответил он, — что в такое время, как наше, никто не может позволить себе этой роскоши — быть ребенком.

— Да, да, все сходится! — взволнованно произнесла она, — Ты прав. Я всегда утверждала, что ты, Ринан Сих, очень умный. Ну, немножко глупый, как все дети и как все мужчины, но это можно пережить, ведь у нас с тобой есть я, а я могу думать за двоих, когда это требуется.

— Ты можешь думать за четверых, Игинуш, но этого не требуется.

— Ошибаешься. — В ее глазах появился озорной блеск. — Ты глуп и потому ошибаешься. Но ты хороший мальчик, и поэтому я не оставлю тебя. Мамочка всегда будет рядом, чтобы дать тебе добрый совет… — Она наморщила лоб и озабоченно уставилась на Ринана Сиха. — О чем мы только что говорили?

— О том, что после Катаклизма ни у кого, даже у ребенка очень богатых родителей, не может быть никакого нормального детства.

— Ошибка, ошибка, ошибка! — закричала Игинуш. — Когда у меня была маленькая дочь, у нее было детство. Жабы были ее игрушками. Мы жили на болоте, мать и дочь, мы любили друг друга, мы кормили друг друга, и нам было так хорошо… Куда ушла моя маленькая девочка?

Игинуш сморщилась, готовясь заплакать.

Ринан Сих коснулся ее плеча:

— Мы найдем твою маленькую девочку, Игинуш, Мы непременно найдем ее. Только… Ты знаешь, она теперь стала довольно большой девочкой.

— Ты ее видел. Я ее видела. Сама-то я не помню, но ты мне рассказывал, как я повстречалась с ней… Там, в Хеннгале. Да? Ты пытал ее и хотел сжечь, так что вы с ней были близко знакомы. Почти друзья.

— Почти родственники, — сказал инквизитор.

Он говорил вполне серьезно: с каждым, кого он подвергал допросам и пыткам, инквизитор так или иначе роднился душой. Это помогало ему, в частности, ощутить, когда пленник лжет, а когда говорит правду. И еще позволяло чувствовать момент, когда следует прекратить допрос, поскольку можно потерять пытуемого. В подобных делах помогает только интуиция.

— Мы найдем мою девочку? — настаивала Игинуш.

Она надулась.

— Очень жаль. Я думала, ты уже нашел ее и хочешь устроить мамочке сюрприз.

— Нет, Игинуш, но тот, к кому мы едем, очень важен. Он может знать…

Игинуш просияла:

— Он может знать, где моя девочка!

Она была очень довольна.