– Ты мудрый человек, – сказал незнакомец. – Повтори-ка, что ты сейчас сказал, мне понравились твои слова.

Нищий повторил и добавил:

– Обидели меня вчера нищие, хотели прогнать с этого места. Я пожаловался городским стражникам, но, как говорится, пошёл верблюд рога просить, а ему и уши отрезали.

Он вздохнул, потом поднял глаза к небу и попросил:

– Господи! Я знаю, что ты мне поможешь, но, пожалуйста, не откладывай!

– За что же тебя обижают другие нищие? – спросил незнакомец.

– Э! – Шимон махнул рукой и снова принялся за еду.

– Когда-нибудь в другой раз расскажешь, – улыбнулся человек, закутанный в платок, и поднялся. – Прощай, мудрец, надеюсь, нам ещё доведётся встретиться и поговорить.

Он направился к Храму. Шимон ещё некоторое время смотрел ему вслед. Вдруг он заметил, что человек забыл свою флягу и окликнул его. Но тот не услышал.

Король Шломо вошёл в Храмовый сад и остановился. Вокруг никого не было. Каждая травинка, каждый листик, будто в микву, окунались в солнечный свет. Они смотрели в небо и пили пронизанный тёплом утренних лучей воздух. От предощущения чуда Шломо не мог справиться с дрожью во всём теле.

Вдруг веки его будто огнем обожгло, он зажмурился и тут же услышал нарастающий гул, от которого затряслись медные чаши, расплёскивая священную воду. Шломо тут же вспомнил, что в Учение говорится о «голосе Господа, идущего по саду среди веянья дня».

Так вот каков он, Его голос!

Глава 18

Опять от крика «Рассвет! Рассвет!» пробудились обитатели Храма. Они поднимались с подстилок, приводили себя в порядок и готовились к будней службе. Все священнослужители Эрец-Исраэль были разделены на двадцать четыре «череды», и каждый месяц две череды приходили в Ерушалаим проводить службу в Храме. А на праздники все двадцать четыре череды сходились и вместе несли храмовую службу.

За порядком в Храме следил старший по возрасту коэн. День начинался с того, что священнослужители в его присутствии бросали жребий. Работ, распределявшихся по жребию, было три вида: уборка пепла, принесение ежедневной жертвы всесожжения и воскурение ароматических трав на Золотом жертвеннике. Считалось, что те, кто выполняют эти работы, особенно угодны Богу. Коэны усаживались в круг, и каждый поднимал палец: людей считать у иврим запрещено, а пальцы – нет.

Сели, договорились, с кого начнут счёт.

– Вон кто-то идёт в нашу сторону! – заметил один из коэнов.

– Да это же Михаэль, – отозвался другой и шёпотом добавил: – Самый глупый человек во всём Ерушалаиме.

– Мы же его не в Школу Мудрости приглашаем, – сказал третий коэн и крикнул: – Михаэль, окажи услугу, назови нам какое-нибудь число.

– Двадцать три, – сказал Михаэль и пошёл дальше.

– Двадцать три, двадцать три, – бормотал старший коэн, входя в круг и начиная считать пальцы.

Коэны знали: тот, на ком закончится счёт, получит сегодня желаемую работу.

Ежедневные службы в Храме шли своим чередом, ерушалаимцы начали привыкать к молитвам. Шломо запомнил первую ночь новогоднего праздника – «Ночь коронации». Возвышенный и пылающий напев молитвы не сопровождался музыкой. Король раскачивался и пел вместе со всеми. Для тех, кто тогда находился в Храме, это была первая в их жизни молитва, первый разговор с Богом, и от новизны переживание было особенно волнующим.

Осенью, вскоре после праздника Суккот, Шломо оказался в горах, окружающих Ерушалаим. За день до этого пролился первый дождь и умастил замученную зноем природу. Смягчились грубые трещины земли, посветлели отмытые от пыли камни; птицы, растения, букашки – всё ожило, запело, задвигалось, зазеленело и разложило под небом сбережённую от летнего солнца красоту.

Раньше всех очнулись от зимнего сна цветы со странным названием «дождинки». Среди скал на лесных полянах приподняли они над землёй белый ковёр, под которым виднелся ещё один, серебристо-зелёный из похожих на сердечки листьев.

Шломо остановился, не смея ступить на цветы, и тут он заметил девочку, собиравшую дождинки в большую корзинку, сплетённую из прутьев.

Остановилась и девочка, с удивлением глядя на появившегося из-за скалы незнакомца.

Шломо улыбнулся ей и помахал рукой.

– Ты собираешь цветы? – спросил он. – И корни?

Девочка кивнула.

– А ты? – спросила она.

– Я собираю мудрость.

– Что же ты будешь делать с мудростью, когда наберёшь её много?

– Не знаю, – развёл руками Шломо. – Может, тогда я стану счастливым. А что будешь делать с цветами?

– Лекарства. К нам приходят больные люди, и отец продаёт им порошки и мази.

– От чего же помогают дождинки?

– Они выгоняют из тела отраву. Нужно выжать из цветка сок, влить в воду, в которую с вечера добавили немного мёда, выпить, а потом лечь и накрыться большой шкурой. Тогда всё тело покроется потом, а моча станет тёмная. Утром человек поднимется ещё слабым, но уже здоровым.

– А корни?

– Корни, – девочка достала из корзинки один, перепачканный землёй и приплюснутый, – очищают кожу и сводят веснушки. Ещё мы запасаем их на зиму, чтобы лечить трещинки от холода на руках и на ногах.