— Ваш священник не найдёт капеллана. Капеллан бежал, когда граф ударил его ножом. Я мог бы перевязать его — любой бы мог, но он убежал, как кролик, чтобы умереть, и я рад этому. Он всегда знал, что люди убьют его за то, что он совершил. Во время венчания граф приказал держать шпагу у его сердца. Граф Жан — в подвале... — он указал на ключи у пояса. — Прибегал отец мальчика, и я запер графа, чтобы тот его не убил.

— Господи, почему же ты не позволил ему этого?

— А, мой принц, вы ещё слишком молоды. Разве нет более мучительной смерти?

В этом страшном вопросе, в этих последних словах умирающего мажордома Людовик почувствовал такую лютую ненависть, что ему стало не по себе.

В углу часовни брат Жан нашёл скорчившееся тело капеллана, умершего от потери крови и так и не осмелившегося приблизиться к алтарю.

Людовик со своими людьми отыскал наконец Жана д’Арманьяка, воющего в запертом подвале. Было очевидно, что мажордом, увидев, как крестьянин избивает графа, подкрался сзади и убил несчастного, а затем запер своего хозяина.

В ту ночь Людовику было плохо, но об этом узнал только брат Жан, кроме того, многим мужественным и крепким солдатам было плохо после Лектура.

Подавив мятеж Арманьяка, Людовик отправился в Париж. В продолжение всего пути он боролся с почти непреодолимым искушением остановить колонну, построить виселицу и повесить Жана д’Арманьяка. Однако дофин чувствовал, что этого делать нельзя. Он с победой возвращался после похода, в котором, как рассчитывали его неизвестные, но высокопоставленные недруги, он должен был погибнуть. Пока его отец всё ещё был королём, он не осмеливался предвосхищать королевский суд. Со временем всё изменится. В мрачном расположении духа он молился о том, чтобы это время наступило как можно раньше.

Глава 17

Подобно умирающему, который в свои последние минуты начинает дышать слабее и реже, Столетняя война, перед тем как окончательно завершиться, вступила в период затишья. Проиграв на севере и обнаружив на юге такого ненадёжного и неудобоваримого даже для лужёных английских желудков, как Жан д’Арманьяк, Англия поспешно подписала перемирие с Францией.

Блистательная победа в Арманьяке и последующее прекращение военных действий сделали дофина популярным среди мирных граждан и вызвали ещё большую неприязнь королевских советников, стремившихся к установлению единовластия во Франции и видевших в лице непобедимого принца прямую угрозу королевской и их собственной власти.

Итак, д’Арманьяк предстал перед парламентом всех сословий королевства, которые мечтали отомстить ему именем короля. Общее негодование возросло, когда были вычищены авгиевы конюшни Лектура, а имя короля Карла прославлялось по всему Парижу. Людовик вдумчиво наблюдал и учился тому, что даже справедливость, когда она вершится публично, может стать орудием политики. Однако как бы он хотел повесить д’Арманьяка собственными руками! Но тогда это было бы преподнесено отцу как узурпация его власти или даже убийство верного вассала! Каким осмотрительным приходится быть.

Парламент не замедлил признать Жана д’Арманьяка виновным в государственной измене, убийстве и инцесте и приговорил его именем короля к смертной казни через повешение. В какой-то момент заседания краснолицый судья встал со своего места, подошёл к изображению Спасителя, висевшему над скамьёй, и прикрыл его руками, дабы скрыть от Его глаз этот позор.

— Когда его повесят, — сказал Людовик Бернару д’Арманьяку, — я почувствую большое облегчение, не только потому, что восторжествует справедливость, но и потому, что вы станете правителем Верхнего и Нижнего Арманьяка, далеко не последней провинции.

Дофин улыбнулся, ожидая изъявления благодарности от Бернара д’Арманьяка, хотя он знал, что смерть Изабель явилась очень тяжёлым ударом для его старого друга и наставника. Выражения благодарности не последовало.

— Быть может, я уже не так тщеславен, как прежде, монсеньор.

Кроме того, в глубине души Бернар осознал, что есть в мире человек, хотя и незаконнорождённый, но имеющий больше кровных прав на короны обеих областей, чем он сам. Он испытал бы огромное облегчение, если бы осмелился сказать: «Монсеньор, сын госпожи Изабель, Анри Леклерк, — настоящий наследник». Но он не решился ещё раз напомнить себе о позоре своём и своего дома и ещё сильнее запятнать имя своей родственницы, которая жила и умерла в бесчестии.

— У меня ещё будет время, чтобы хорошенько обдумать все преимущества моего положения, когда графа Жана и в самом деле повесят. В настоящее время мне неизвестен даже точный день казни.

— Если король не повесит его, клянусь Богом, я сам сделаю это!

— Между тем, монсеньор, капитан Анри Леклерк вполне заслуживает награды за заслуги при подавлении мятежа в Лектуре.

Людовик печально вздохнул, сознавая, что на фоне его недавних рассуждений о необходимости казнить королевского вассала слишком очевидным выглядит теперь полное бессилие помочь какому-то жалкому артиллеристу.