Стенфилд вспомнил ночь, когда на нижней палубе рабов было так много, что они были «стиснуты до боли», но оказалось, что потребовалось найти место для новых невольников, доставленных на борт. Это привело к «сильным крикам», так как в трюме стало невыносимо тесно. В женской части одна из новых невольниц опрокинула бочонок с нечистотами. На следующее утро ее привязали к столбику кровати капитана, «лицом к его лицу», и он приказал отхлестать ее кнутом. Когда «невольный палач» (был это матрос или раб, Стенфилд не уточнил) сжалился над женщиной и не стал бить ее так сильно, как требовал, он, в свою очередь, был связан и выпорот. После этого избиение женщины продолжилось. Стенфилду, к которому после смерти врача перешла аптечка, пришлось залечивать раны на ее теле, хотя он не умел этого делать.

Наконец, Стенфилд бегло упомянул, но отказался подробно описывать случай насилия капитана над маленькой девочкой. Он только намекнул на нечто, «что

делал капитан с несчастной рабыней восьми или девяти лет». Хотя он не мог заставить себя описать подробности этого преступления — «я не могу выразить это словами», — но он настаивал на том, что оно было «слишком зверским и кровавым, чтобы быть преданным забвению». Он признал этот яркий акт примером ежедневной «дикости и деспотизма» работорговли.

Пока мрачное судно бороздило волны на пути к плантациям Карибского моря, матросы все больше слабели и умирали, и это потребовало еще одного обновления состава команды судна. Стенфилд объяснил, что, «когда команда сократилась, нагрузка на выживших увеличилась, и к концу Среднего пути пришлось отказаться от того, чтобы держать рабов в цепях». Капитан приказал освободить многих из невольников, собрать их на палубе и обучить корабельным работам, потому что «у белых людей не осталось сил тянуть канаты». Невольники «поднимали паруса вместо истощенных матросов». Таким образом, корабль невольников в пункт назначения вели люди, которых там же и продадут.

Один ужасный крик

Когда корабль приплыл в пункт назначения в Новом Свете, он подвергся еще одной трансформации. Она происходила из-за практики (которую называли «дракой») при первой продаже невольников еще на борту корабля. Главную палубу закрывали, и там становилось темно, как в шатре, из-за развешанной парусины и просмоленных тряпок:

Невольников мыли, брили, покрывали их тела маслом и маскировали раны. Затем их выводили на палубу, и пленники не знали, что с ними будет дальше. Они находились в темноте, в буквальном и переносном смысле, их выстраивали рядами, они дрожали, «отупевшие и безжизненные». Как только раздавался сигнал, потенциальные покупатели бросались на борт безумной и беспорядочной толпой, набрасывая веревки — трансатлантическую цепь — на рабов, которых они собирались купить:

Невольники были крайне испуганы этой продажей на борту судна. Их вопли достигали небес, и слезы катились из их «израненных глаз». Кто-то из рабов настолько был охвачен страхом, что, найдя прорехи в тканях, бросился в воду, кто-то умер от испуга:

На следующей стадии происходило распределение невольников, когда купленных рабов сажали в переполненные лодки и доставляли на берег. Стенфилд отчетливо осознавал, что это была еще одна разлука — на этот раз разрыв отношений, которые возникли во время плавания по Среднему пути. Когда рабов связывали для продажи, они безуспешно старались держаться рядом с кем-то из родных, друзьями и товарищами. Шум и крики не ослабевали:

Порабощенные были снова «оторваны от всего» — от своих товарищей по плаванию. Работорговый рейс заканчивается под «звук надрывного плача» и «криков ужаса» [199].

Настоящее просвещение