Читаем Концессия полностью

«Я убегу к друзьям, — по-детски мечтал оскорбленный Юмено. — Я убегу... и вот наступает в Японии революция. Лозунг восставших: долой воров! долой грабителей! Жестокая революция... льется кровь, как вода, и вдруг на красном самолете вылетаю я. Красный самолет в небе. Самолет парит над врагами». Воображение Юмено рисует бомбы огненные, газовые и, наконец, его собственного изобретения — бомбы окаменения. Люди, попавшие под действие бомб окаменения, не могут двинуть ни рукой, ни ногой. Юмено видит себя спускающимся на землю. Вот он подходит к вражескому главнокомандующему, вырывает у него из рук револьвер. К этому времени солдаты уже окружены революционерами и взяты в плен. На коленях к нему в трибунал вползает негодяй Козару. Языком он лижет землю, нос его посинел от ужаса...

Тело Юмено дрожало. Он лежал на песке, опираясь на локоть, и глубоко дышал. Он был молод. Жизнь приносила ему мало сладкого, и подобные мечты делали свое дело. Через десять минут рыбак провел рукой по горячему лбу и почувствовал себя спокойнее.

«Я создам здесь революционную ячейку... есть подходящие парни. Очень хорошо, Юмено, ты найдешь себе друзей и с ними покажешь господам «Мицу-коси», что на их рыбалках уже не одни рабы. А завтра будет чистое небо и солнце...»

Он поднялся. На юге горизонт становился шире, тучи делались легче, выше, белее; чувствовалось, что совсем близко за ними звезды.

Под навесами попрежнему сияли фонари, и рыбьи груды превращались в малосольную оранжевую кету. Юмено прошел мимо огненного пыхтящего завода, где работало двести девушек. Окошко крайнего барака было раскрыто. Здесь орудовали механические ножи «железного китайца» и всего десять работниц. Задача их заключалась в том, чтобы размеренными механическими движениями класть на подвижную площадку рыбу за рыбой. Девушки стояли в мокрых от крови халатах, на грязном мокром полу, рыбьи головы дождем сыпались к их ногам на конвейерную ленту и уносились к щели тукового элеватора.

«Да, у «железного китайца» не заболит кисть и не занемеет спина», — подумал рыбак, отходя от окна.

Общаться с женщинами строго запрещалось. Не потому, чтобы почтенные концессионеры заботились о нравственности, но потому, что когда мужчина и женщина вместе, они начинают думать друг о друге, а не о работе.

Юмено вернулся к своему месту и молча сел за пластовку.

Белый свет фонарей попрежнему зажигал чешую холодным металлическим огнем, и тут же лежали, как раскаленные угли, свежие внутренности. Запах сырой рыбы вызывал в голодном желудке тошноту.

— Подкормился? — спросил Урасима.

— Товарищи, — не ответил на вопрос Юмено, — когда у вас окончательно отвалятся руки, пойдемте и потолкуем.

Козару блуждал около пристаней. Только что происшедшая ссора мутила сознание и не позволяла сосредоточиться. С последним пароходом он получил из конторы письмо. Он узнал, что хотя «Мицу-коси» и сбросила оцепенение, охватившее ее на первых порах после торгов, но что в общем попрежнему все неясно, неопределенно. Кто будет хозяином рыбалки — неизвестно. Во всяком случае, предлагались строжайшая экономия и максимальный улов. Козару отлично понимал, что такое экономия. Это — долой рабочий невод, это — ни одной свободной минуты, ни одного лишнего куска в рот. А что такое максимальный улов? Это невода кайрио-ами, «последнее слово техники», запрещенные советским законодательством. Но нужно быть очень осторожным с максимальным уловом. Налетит инспектор, и штраф заплатит не контора, а Козару из собственного кармана.

Побродив по берегу, наглотавшись влажного воздуха, несколько раз споткнувшись о валуны, он успокоился настолько, что мог обдумать дальнейшее. «Надо сделать вид, что я все забыл, — решил он, — и присматривать за парнем. Впрочем, зачем присматривать, и так все ясно... Слишком блестят глаза. Зачем так блестеть глазам? Если человек идет на свидание с девчонкой, тогда понятно, а здесь на работе постоянно блестят глаза!»

Он вспомнил руку, не дающую рыбу, и другую руку с ножом, нахлынула злоба, и опять все перепуталось. То ли нужно было немедленно сдать молодца на пароход, то ли подождать и выследить его деятельность.

«Нужно успокоиться, — сказал себе Козару, — не нужно волноваться из-за этой жадной собаки. У меня длинный и победоносный путь. Успокойся, Козару-сан».

Он двинулся к навесам, но вид врага поднял в нем новые волны гнева, доверенный побежал в барак, принял ванну, раскинул матрасик и улегся.

Привычные вечерние мысли овладевали им. Будет преданная жена... Будут дети... черноголовые, хорошие, воинственные дети... Нежность и нега вступили в его сердце. «Стоит ли расстраиваться из-за собачонки! — он закрыл глаза. — У меня длинный победоносный путь».

Юмено не удалось поговорить с такехарцами после работы. Они так устали, что оказались способными только вымыться и застыть на нарах. Так продолжалось десять дней. Когда же на одиннадцатый появилась возможность отдохнуть, Юмено предложил группе товарищей прокатиться в плоскодонной лодчонке исобунэ, в каких возили еду на невода для синдо и его сотрудников.