Читаем Концессия полностью

Рыбаки из Такехары устроились на одном кунгасе с Юмено.

— Не отплывем, — решил Урасима, разглядывая каменные массы, падающие на берег.

— Отплывем. Не попадайся только под пятнадцатый вал. После пятнадцатого сразу спускай кунгас, и не успеет налететь седьмой, как мы будем там...

Издали было видно, как пятнадцатый вал, подминая под себя встречные, расширяясь на юг и на север, готовился к удару. У берега на мгновение он замер, продолжая молниеносно расти, и вдруг, точно акробат, который встал на руки, перекинул через себя всю свою массу метрах в двадцати от берега.

В ту же секунду двенадцать рук бесстрашных ловких курибан, одетых в одни широкие пояса, на которых болтались непромокаемые тавлинки с табаком, подхватили суденышко, сунули в минутное затишье в низкую, утомленную после страстного порыва воду, перенесли через вал и сами бросились назад.

Несколько минут они зорко следили за судьбой кунгаса. Вокруг него вздымались белые горы, гребцы казались суматошными растерявшимися людьми; но вот, важно рокоча, подошел катер, кинул трос, потоптался на месте, рулевой на кунгасе выправился, и все понеслось в океан, где, взлетая, чернели сторожевые кунгасы.

День блестел над тучами, выкатывая в лазурь ослепительное солнце, но над морем, под тучами, было серо, мрачно, зловеще.

Повсюду волновались чайки. Они то припадали к морю, то взмывали.

У каждого невода дежурят два кунгаса. На одном работают синдо с помощником, следящие за движением рыбы, на другом — переборщики невода. По знаку синдо переборщики начинают медленно поднимать и перебирать невод, постепенно подвигаясь к кунгасу синдо. Синдо — в напряженном внимании: нужно поймать минуту, когда кунгас проходит ворота невода, чтобы поднять открылки и пустить рыбу в садки. И важно не испугать рыбы. Выбрав из садков добычу, переборщики возвращаются на место и ждут нового призыва синдо.

Синдо и переборщики редко сходят на берег. Они живут в кунгасах под брезентовыми навесами, на холодном ветру, на постоянной томящей зыби. Они должны выдерживать частые штормы и дожди на хрупких дощатых лодках.

Когда катер подвел кунгас с такехарцами к неводу, рыбаки как раз окончили последнюю переборку и сидели, до бортов заваленные темнооливковой, серебристобокой, но уже начинающей краснеть хайко. Приехавшие поменялись с ними кунгасами, расселись прямо на скользких телах, среди беспомощных пастей и мерцающих перламутровых глаз, и двинулись обратно. Предстоял опасный маневр: удержаться под самым берегом на перешейке пятнадцатого вала и сейчас же после его падения по шипящей белой пене проскользнуть вперед.

Ветер не утихал. Он дул ровно, без порывов.

— Здесь никогда не бывает тихо? — спросил Кашино у Скунэко.

— Э, — отозвался тот, смотря в одну точку горизонта, — зачем тишина? Пусть несет.

Кунгас подходил к берегу, тяжелый, неповоротливый, как беременная женщина. У линии прибоя катер описал дугу, повернул кунгас кормой к берегу, подобрал трос и ушел в море.

И вот кунгас подхватило, подняло, над бортами выросли белые стены, столкнулись, развалились, грохот обрушился на голову... Юмено стоял на носу. В его руке железная квадратка на длинной бечеве, привязанной к канату. Улучив момент, он изо всех сил кинул квадратку. На берегу ее схватили, канат, как черная змея, плюхнулся с борта и поплыл.

Десятки рук тянут кунгас сквозь грохот и тысячетонные кулаки валов, и когда кажется, что все уже напрасно, — последний вал раздробит все в тонкую водяную пыль или подымет корму, поставит кунгас на нос и перекувырнется вместе с ним, как ребенок с котенком, — возле бортов вырастают голые фигуры курибан; волна шипит уже о песок, кунгас катят по деревянным каткам; еще метр — его цапнула лапа паровой лебедки и потащила в безопасность, к сухопутной пристани.

На консервном заводе рыбалки американские потрошильные машины «железные китайцы» пропускали сквозь свои ножи до трех тысяч штук в час. Но Козару пластал рыбу и «железными китайцами», и живыми японцами.

Ни одна сена не должна была уплыть в этом году из карманов фирмы, положение было неясное и тревожное. Предполагалось расширение завода, но все сорвалось, ничего неизвестно, кроме того, что должно быть обработано как можно больше рыбы.

Вечером рабочие, вооруженные фонарями и ножами, устраивались под навесами на толстых цыновках около пахнущих сыростью рыбьих гор.

— Вы на рыбе не работали? — спросил Юмено Урасиму.

— Нет.

— Пойдемте со мной на пластовку, буду учить.

Со всеми новыми рабочими Юмено держался рядом, стараясь узнать их поближе, но такехаровцы ему к тому же нравились.

— Работать нужно вот так...

Юмено схватил рыбу, молниеносно раскрыл ее ножом от головы до хвоста и откинул в сторону. Затем нагнулся опять, мелькнул рукой и ножом, и новая хайко полетела в сторону. Все движения его были ритмичны: наклон туловища — раз, круглый взлет руки за рыбой — два, возврат туловища и движение ножом — три, долой рыбу — четыре.

— Вот... Ну, за работу.

— За работу, — сказал Урасима, оглядывая ночь и везде видя огни и рыбаков в быстрых точных движениях.