В своей личной жизни Лин Дун-фын был суров. Даже в свободное время он отворачивался от излюбленных утонченными предками радостей: от цветения садов, от бледного лунного серпа над крышами храмов и камышами рек. Он даже шел мимо женской любви. У него теперь всего навсего была одна жена, женщина высокая, с худенькими плечами и длинными губами. К сожалению, она не была способна рожать, а ведь он больше не имел сына.

Однажды, отдыхая, Лин плыл по Ян-цзы. С берегов тяжелый шелковый парус джонки казался пурпурным закатным облаком. Люди останавливались и смотрели из-под соломенных широкополых шляп на путь счастливого человека.

В полдень на джонку нанесло лодку. Она плыла боком, парус беспомощно трепыхался. Лин Дун-фын увидел на носу голого двухлетнего мальчишку. Тот свесил за борт голову и руками старался дотянуться до воды. Пятки его жестких ног горели под солнцем. Лин Дун-фын увидел и его мать. Она, по всей вероятности, умерла только сегодня. Черная голова упиралась в мачту, руки подвернулись, левая нога лежала на лавке.

— Цепляй! — кинул Лин рулевому.

Пурпурный парус дрогнул, река зашипела вокруг джонки, багор протянулся и схватил лодку железным пальцем. Мальчишку приняли на джонку, лодка с мертвым грузом двинулась дальше.

Лин сидел на корточках перед мальчишкой, смотрел в маслины глаз и улыбался: теперь у него был сын.

ВЕТЕР С ЗАПАДА

Двухэтажный кирпичный дом в Хай Шэнь-вее. Оштукатурен, желт. Штукатурка местами отпала. На линии, разделяющей этажи, длинная, во весь дом, железная вывеска: «Торговый дом Гу Хан-ки».

Впрочем, торгового дома Гу Хан-ки давно нет. Он отцвел, как и все иные торговые дома. Хотя еще недавно, еще несколько лет назад, здесь кипела скрытая, невидная, но буйная жизнь.

В магазинах торгового дома продавали веники, щетки, умывальники, керосиновые лампы, посуду и гвозди. Но из задних дверей зеленщики и разносчики рыбы выносили плоские мешочки с опиумом, а из ворот выезжали извозчики с прилично одетыми купцами, хозяевами объемистых корзин и чемоданов, подкатывали к маньчжурскому поезду, и пассажиры доставляли в Харбин драгоценные уссурийские меха. Сейчас от торгового дома осталась вывеска и представитель Тао-фан. Чего ждал он и прочие представители шанхайских, харбинских и тянцзиньских фирм? Дела, которые они сейчас вели, никак нельзя было назвать делами: они в самом деле стали торговать вениками, посудой и гвоздями.

Сегодня в пустующую просторную контору Гу Хан-ки собралось много людей. Все гости были почтенны, в шелковых та-пу-ше, в серых и черных раскидных куртках. У каждого на шелковой тесьме из-под куртки болтался веер. Головы украшали круглые черные шапочки. Несколько человек было одето по-европейски. Среди них выделялся серьезностью и худобой Лин Дун-фын.

Присутствующие, разговаривая между собой, время от времени взглядывали на него: большинство встречалось с ним впервые, большинство не знало точной цели его приезда. Но все знали, кто такой Лин Дун-фын. И не мог же Лин Дун-фын приехать по случайному, малозначащему делу.

Лин Дун-фын сидел в кресле у окна рядом с сотрудником консульства Чан-коном. Отсюда виднелась часть немощеной улицы, куски деревянных тротуаров, прохожие... Изредка открывалась входная дверь, и человек пропадал в сыром, прохладном помещении лестниц.

Тао-фан подошел к Лин Дун-фыну:

— Больше некого ждать, все в сборе.

— Очень хорошо, — кивнул головой Лин. — Распорядитесь прикрыть двери и прочее.

«Прочее» было сделано. Через несколько минут на ближайших перекрестках, вдоль соседних домов и у самого дома появились отдыхающие китайцы. Они сидели на камнях, столбах, скамеечках, стояли, прислонившись к стенам и заборам, курили и равнодушно смотрели по сторонам.

Лин Дун-фын встал, оглядел три десятка людей в дорогих костюмах и оказал:

— Почтенные и старые друзья! Мою беседу с вами я начну словами известной песни: