— Я знаю почтенного старика Чун Чуа-лина, ее отца. Почтенный старик страдает, но молчит. Старик хорошо знает русские выдумки. Пятнадцать лет он служил бойкой[10] у русских мадам. Есть у русских на Китайской улице сад, в саду похоронены мертвые. На одной могиле стоит крылатый человек и смотрит в небо. Здесь похоронена русская женщина. Как случилось, что она похоронена? Да это вот как случилось. Почтенный отец Хот Су-ин служил у нее бойкой. Муж ее был офицером. Ты не знаешь старика, Сей? Это добродетельный человек. Он любил и уважал русскую семью. А русская женщина его била. — Лу-ки посмотрел на Сея и его товарища. — Правда, это было давно, но что значит давно? Ведь старик еще жив! Женщина его била за все. Долго самовар не закипает — бьет. Не так картошку чистит — бьет. Не так русские тарелки поставит — бьет. Очень любила бить. А старик тогда не был стариком, он был мальчишкой, который только что приехал из Чифу и ничего не понимал. Тогда старик стал смотреть: что делают другие русские со своими слугами, каули, водоносами и сапожниками. Китайцев ругали и били, им не хотели отдавать заработанных копеек. Каули несет за толстой, жирной мадамой пять пудов ее еды, и она платит ему за труд не пять копеек, а три. Каули говорит: «Мало!» — «Мало? — визжит мадама, — мало?..» — и по лицу раз, раз! Останавливаются мальчишки, проходят мужчины, всем весело, все смеются: побили китайца! Старик затаил в своем сердце месть.

Прошло три года. Чун Чуа-лин имел уже три собственные банки и собирался бросить свою службу, чтобы работать водоносом. Но он ничего не простил. Была осень, офицер уехал охотиться в Барабаш, и старик стал делать приготовления. Прежде всего он проверил, хорошо ли запираются двери, потом отточил нож. На вторую ночь он закрыл переднюю дверь и заднюю дверь и пошел в спальню хозяйки. «Кто тут?» — спросила хозяйка. «Это я, мадама, ответил старик, — я пришел взять свой долг». «Какой долг?» — закричала она и чирк-чирк электричество. И тут случилось то, о чем старик через двадцать лет вспоминает с радостью. Он мстил за нас всех... Мадама завизжала и вскочила. Но дверь закрыта, а ключ у старика в кармане. «Мадама, тише, — сказал старик. — Никого нет... Зачем кричать?..» Она скоро перестала кричать. Старик ее зарезал. Потом гулял десять лет по тайге. Да... Так вот видишь, какой это справедливый старик, и теперь он должен глядеть, как его дочь пляшет под дудку русских.

— Я тебя выслушал, — сказал Сей, одним движением стирая клетки и разбрасывая камешки. Он взволновался. — Мне понятна твоя ненависть. Вот Цао имеет ее не меньше твоей. Правда, у него и причин побольше. Но ты живешь так давно в Советском Союзе и не научился простым вещам. Зачем ты вспоминаешь то, что было в России в плохие царские времена, когда плохие люди могли делать все, что они хотели? Кто тебя бил в Советском Союзе? Кто тебя обманул? Кто тебе дал три копейки, если тебе полагалось пять? Где в Китае ты был таким уважаемым рабочим, как здесь?

— Слыхал я эту песенку, — усмехнулся Лу-ки. — Я изучил мораль, классиков и святое учение. Ты не любишь богатых. А богатство есть награда человеку за добродетель. Если ты будешь добродетелен, ты будешь богат. И, мне кажется, что русских ты любишь больше, чем китайцев.

— Есть всякие китайцы, — пробурчал Сей. — Цао и я работали в Шанхае у почтенного китайского коммерсанта Лин Дун-фына. Ты ведь знаешь, что было в прошлом году: во всем мире не уродился рис, цены поднялись. Мы спали в лачугах, а тут переехали на улицу. Дождь, грязь. Нет у нас лишних двух копеек за лачугу. Разве нельзя, Лу-ки, прибавить рабочему две копейки? Разве от этого разорится коммерсант? Пойдем, — говорю я Цао, — поклонимся ему и попросим. Он не француз, не американец, он — китаец. Мы пошли, но нас не пустили к дому нашего хозяина. Мы ходим вокруг и смотрим, как по аллеям катятся иностранные автомобили, и Лин Дун-фын выходит к ним навстречу и почтительно их приветствует. А нас не пустили, нам грозили полицией. И полиция пришла, и у Цао осталось на память это хорошенькое колечко. — Сей показал красную полосу от деревянного хомута на шее Цао. — Нет, старик, не забивай нам голову. Я два раза приезжал в Советский Союз и два раза возвращался на родину... Кончено! Я теперь знаю: я на своей родине!

Он встал и сверху вниз посмотрел на Лу-ки.

— Вы стали уже коммунистами? — спросил Лу-ки, кривя губы.

— Еще нет.

Бывший чиновник усмехнулся, вынул жестянку и закурил. Дымок от папиросы путался между пальцами, едва растворяясь в горячем воздухе.

Молодые рабочие ушли к Суну. Они его отыскали за чтением. Бригадир изучал Ленина.

— Ленин похож на Сен-вена, — оказал Цао.

— На Сен-вена? — прищурился Сун, разглядывая две фотографии над столом — Ленина и Сун Ят-сена.

Сухое лицо Сен-вена, его крепко сжатые губы, бугристый лоб и глаза, внимательные, настойчивые, действительно напоминали Ленина.

— Пожалуй, да! — сказал Сун. — Два великих человека, два вождя, которых нужно любить и за которыми нужно идти с бесстрашием.

ПЕРЕДОВОЙ ЧЕЛОВЕК МИРА