Читаем Концертмейстер полностью

– Не волнуйся, дедушка, завтра она непременно сообщит о себе.

Петька, разумеется, был в курсе семейных историй своего друга: в армии откровенность – единственный способ общения с теми, с кем ты держишься вместе.

И сейчас Арсений, который всё же выпил водки, раскрывал перед товарищем шаг за шагом картину прошедших двух дней, где вся боль так накалилась, что растеклась повсюду, всё выжигая на своём пути (о тайне Лапшина он, конечно, умолчал. Композитор взял с него клятву, и он намеревался её соблюдать).

Петька слушал тихо и внимательно. Чем больше Арсений открывал подробностей, тем Петр чаще курил. Севастьянов не обижался, что Арсений не поинтересовался, как у него дела и как он жил эти восемь лет. Он всегда помнил, как тот пришёл к нему на помощь, когда грубость, жестокость и идиотизм армии почти уничтожили его, и нынче, видя, как друг нуждается в нём, искал способ быть ему полезным.

Наконец Арсений, до этого смотревший в основном куда-то в пол или себе на руки и только изредка поднимавший глаза на собеседника, направил свой выжидающий взгляд на хозяина квартиры.

– Ты знаешь, – начал Петя, поняв, что молчать больше нельзя, – конечно, может, я и не прав, но мне думается, твой отец был бы рад, если бы ты не терзал свою мать, простил бы её, этого Волдемара, и все бы зажили без чувства вины. Это только от тебя зависит. Понимаешь?

«Тоже мне, нашёлся Исусик! – Арсения рассердила тирада друга, хоть он и не подал виду. – Сам-то он простил тех, кто над ним измывался в армии, пока его не перевели к ним в оркестр? Мне сломали жизнь и продолжают ломать. А мне их прощать?»

Но ссориться не было никакого смысла.

– Ладно. Иди, покажешь, где ты мне постелил. – Арсений допил водку. – Поздно уже!

Ему долго не спалось. То, что сказал Пётр, не шло от него прочь. «Всё зависит от тебя. Понимаешь?» А вдруг так оно и есть?

Воскресенье привычно переходило в понедельник. Новая неделя готовилась к старту.

Недели зимой тянутся медленнее, чем летом. Всем хочется, чтобы день начал хоть помалу, но прибавляться. В зимние семь дней умещается намного больше, чем в летние.

Арсений Храповицкий, вернувшись в Ленинград, обнаружил несколько новых обстоятельств.

Первое, что он увидел, выйдя из здания вокзала, была красочная афиша концерта пианиста Семёна Михнова.

До концерта оставалось шесть дней. С фотографии на афише его учитель будто вглядывался именно в него. Кто-то другой внутри рассудил, что надо обязательно выпросить у Катерины контрамарку, поскольку ажиотаж как пить дать ожидается гигантский.

Вторым его открытием стало, что Вика больше не живёт в его квартире на Лесном. Она забрала все свои вещи. Так поступают, когда не собираются возвращаться ни при каких обстоятельствах. Он позвонил ей на работу, но и там ничего о ней не ведали и страшно беспокоились.

Арсений не расстроился. Сил расстраиваться неоткуда было взять.

Он поискал глазами какую-нибудь записку от неё. Безуспешно.

«Всегда была со странностями, – заключил Арсений. – С этими её разговорами, что мне ничто не мешает начать выступать сольно. Всё так у неё просто!»

Светлана Львовна Храповицкая три дня пробыла с Волдемаром в полном согласии во Владимире, но на четвёртый они солидарно решили, что ей надо возвращаться домой. Мужем и женой им никак уже не стать, а для остального вместе им жить не обязательно. Светлана вернулась в Москву, навестила Олега в больнице вместе с Димкой, они прекрасно провели время, трепались, смеялись, не помышляя что-то выяснять и копаться в прошлом. Другого рецепта не существовало. У Димки снова появились оба родителя, и он не без светлого сожаления отмечал для себя, что, когда они разговаривают друг с другом, им обоим немного не до него. Но его это не пугало. Ведь главный человек для него теперь Аглая.

Лев Семёнович всё-таки простудился и всю неделю лежал в кровати, принимая лекарства и потребляя немыслимое количество чая с молоком и мёдом. Иногда он ощущал себя так, как в детстве.

Олег Храповицкий внимательно прочитал стихи Вениамина Отпевалова, который так и не признался в их авторстве. Замдиректора ИРЛИ не поленился и написал письменный отзыв.

Стихи ему понравились.

Вениамин был окрылён.

Срочно распорядился починить барахливший телевизор.

Из ЦК партии его никто не искал.

По всему выходило, посчитали его негодным для выполнения поставленной задачи. Зато с работы, когда прознали о том, что с ним случилось, звонили регулярно – его подзывала к больничному телефону дежурная сестра. Его коллеги желали ему скорейшего выздоровления и ждали его возвращения.

Он никогда больше не будет подписывать никаких писем.

Генриетта Платова прожила эту неделю так, как прожила бы любую другую.

Лена Михнова, в девичестве Отпевалова, прилетела с мужем в Ленинград, повидалась с отцом и дедом, угостила их богатым ужином в «Астории». Всё прошло великолепно. Но и отец, и даже дед показались ей чужими, словно она встречалась не с ними, а с артистами, исполняющими их роли. Они, слава богу, этого не заметили.

Были рады встрече.