— Не знаю как сейчас, а в то время Берлинский университет был не хуже других, и в нем хорошо были поставлены предметы, нужные для ведения сельского хозяйства.

У отца открылась язва желудка, он вернулся домой, долго болел, снова учился в Харьковском университете, а в 1912 году женился на Ксении Николаевне Кропилиной и оставил университет, как он думал, на короткое время.

Ксения Николаевна Кропилина родилась 10 июня 1892 года в семье священника. Она была второй из шести дочек. Единственный брат умер в гимназические годы. Окончив епархиальное училище, Ксения Николаевна год преподавала в церковно-приходской школе.

— А почему только год? — спросил я, будучи подростком.

— А! Эта работа не для меня. Я стремилась на сцену, но родители этому воспрепятствовали.

Мама рассказала мне, что с моим отцом встречалась у общих знакомых, ее завело, что он не обращает на нее внимания, и она решила, по ее выражению, вскружить ему голову. И вот, зимой с 11-го на 12-й год, когда они возвращались из театра, Григорий Петрович сделал ей предложение. Мама даже сказала, где это произошло: на углу Николаевской и Павловской, возле строившегося огромного, по тому времени, здания, которое после революции стало называться Дворцом труда. Мама ответила, что примет предложение, если на это согласятся его родители. Его и ее родители обменялись визитами, после чего Петр Трифонович не хотел и слышать о женитьбе сына на этой, как он сказал, вертихвостке из поповского курятника. Григорий Петрович готов был жениться и без согласия родителей, но Ксения Николаевна стояла на своем: только с их согласия. Так тянулось несколько месяцев, пока Ульяна Гавриловна не уговорила Петра Трифоновича дать согласие, и он с большой неохотой согласие дал. Свадьба состоялась осенью 12-го года в курском имении. Жили у его родителей на Мироносицкой улице, а на лето выезжали в имение. Оно было ближе к Харькову, чем к Курску.

Ксения Николаевна ко двору не пришлась, отзывалась о Петре Трифоновиче как о типичном купце-самодуре из пьес Островского и лет тринадцать спустя жаловалась мне:

— Вечно приставал, чтобы я чем-нибудь занялась. — И похоже его передразнивала: «А то все гости, танцы, пикники, так всю жизнь и пропрыгаешь». И это при его богатстве.

Григорий Петрович помогал отцу, но не в его коммерческих делах, а в сельскохозяйственных работах, которыми занимался с удовольствием. Думаю, что это было его призванием.

Я родился летом 13-го года. Ко мне были приставлены кормилица, няня и отдельная прачка. Во время болезни у моей постели дежурили бабуся или сиделка. Бабуся меня купала, укладывала спать, баюкала, рассказывала сказки.

Отец хотел отделиться и жить самостоятельно, мама противилась: много ли он заработает? В 14-м году отец нанялся на сахарный завод помощником агронома, договорился с Петром Трифоновичем о регулярной дотации, и тогда мама согласилась жить отдельно, но затем передумала и, забрав меня, уехала к своим родителям, а отец сам поехал на завод.

Вскоре началась война, отца забрали в армию. С незаконченным высшим образованием его могли направить на офицерские курсы, но он не любил военное дело и офицерскую касту и предпочел идти рядовым. Его, как хорошо грамотного, назначили полковым писарем. Отец был трижды ранен — два раза осколком и раз штыком. Раны не были опасными, лечили его в прифронтовых госпиталях, и за время пребывания в армии он ни разу не приезжал домой.

После мобилизации отца мама вернулась к Гореловым, и в 15-м году у нее родился сын. Звали его Женей.

3.

Маму видел мельком, бабусю — постоянно, и говорить начал по-украински. Но только стал говорить — появилась гувернантка-француженка. Рассказывали, что в раннем детстве я одинаково говорил на трех языках — украинском, русском и французском и, если сердился, то когда ко мне обращались на каком-либо из них, я отвечал на другом. Гувернантку не помню и французского не знаю. Много болел, только воспалением легких пять раз. Помню своего постоянного доктора старика Мицкевича.

Во многих семьях хранят в памяти забавные случаи из жизни детворы. Кое-что рассказывали и обо мне.

Старшая сестра мамы Евгения Николаевна, впервые увидев меня, наклонилась надо мной и воскликнула:

— Ах, какой хорошенький!

А я пустил фонтан. Она отскочила и помчалась полоскать рот. Сидел на коленях у бабушки Кропилиной и, перебирая на блузе белые блестящие пуговички, сказал:

— У моєї баби ма гу.

«Гу» означало гудзикiв. Меня ищут не находят.

— Матерь Божия, царица небесная, где же он есть? А из-за кресла раздается:

— Матерь Божия, царица небесная, где же я есть? Болел, лежал, попросил яблоко.

— Попроси по-французски.

— Donner moi la pomme. Реву.

— Что случилось?

— Донэ муа ля пом упало.

Говорили, что я был очень спокойным ребенком — часами, никого не беспокоя, играл сам.

Женя был гораздо живее и подвижнее меня, за ним требовался глаз да глаз.