Читаем Конец буржуа полностью

— Я уж не говорю о воспитании мальчиков. Нечего сказать, хороши оба мои брата. Если Рассанфоссам не на кого будет опереться, кроме них, наша песенка спета. Говорю тебе, мама, род наш сойдет на нет, если среди нас не объявится человек, сильный духом, — он один может его спасти. У меня по крайней мере есть моя гордость. Под честью я понимаю нечто совсем иное, чем отец; для него нет ничего важнее мнения людей, но погоня за такой честью неизбежно приводит к низости. Впрочем, ты ведь не привыкла слушать такие речи. Но дочь твоя уже не та, какой она была прежде: мне прижгли глаза каленым железом, и я прозрела. Так вот, если кто-нибудь еще способен спасти наш род, так это Пьер, мой сын. Обманным путем вы навязали ему фамилию, на которую он не имел никакого права. Вместо этого он отлично мог бы называться Рассанфоссом, как я, в жилах его течет моя кровь, и естественно было бы, чтобы он носил мою фамилию. Это вы сделали из него незаконнорожденного — да, дважды незаконнорожденного, тем, что не дали ему ни фамилии отца, ни фамилии матери. Ах, если б я думала тогда так, как теперь, когда жизнь научила меня думать! Но придет время, и он узнает, на что способна мать, я очищусь в его глазах, я смою ту фальшь, которой вы его запятнали, дав ему это позорное имя. Тогда будет видно, на чьей стороне природа, на чьей стороне истина… К тому же кто знает? Быть может, настанет время, когда то, что теперь почему-то считается грехом, будут чтить как закон природы, когда жизни не надо будет виновато оправдываться в том, что она жизнь.

— Замолчи! — простонала г-жа Рассанфосс, напуганная ее негодованием. — Зачем бередить старые раны? К тому же, — добавила она, стараясь улыбнуться, — ты чересчур строга к своим братьям. Они еще очень молоды, им надо перебеситься, как говорит отец. Они ничуть не хуже большинства молодых людей. Было бы несправедливо требовать от них слишком многого.

— В таком случае следовало бы отнестись снисходительнее и к дочерям, — жестко сказала Гислена. — Они ведь получили такое же мерзкое воспитание, как и все девушки нашего круга.

— Дорогая моя, у тебя какой-то совсем особый взгляд на все эти веши. Женщина всегда остается женщиной, существом покорным и всепрощающим. Закон жизни накладывает на нее больше тягот, чем на мужчину. Скорее всего дело именно в этом. Тем более следует воздать ей за то, что она безропотно все принимает. И притом, видишь ли, сын — это всего-навсего мужчина, а дочь — это уже семья. О, я знаю, ты скажешь мне, что времена теперь не те, что взгляды мои устарели. Это не так, долг наш всегда остается долгом; так было, так будет. У женщины никогда не будет права жить и думать так, как мужчина. Сама наша природа протестует против подобной нелепости.

В ней заговорила закоренелая, полная предрассудков мещанка:

— Это нелепость, ты слышишь? Сплошная нелепость! До чего же мы дожили! Мы позабыли все, что людям испокон века свойственно было уважать. Матери наши были настоящими святыми: они учили нас добродетели — как семейной, так и всякой другой. Послушать тебя, так можно подумать, что до сих пор люди жили не так, как надо, и что появится новое евангелие, которое будет лучше старого. Так вот, знай: по твоему евангелию я жить не хочу. Я достаточно стара, чтобы жить так, как жила, и я знаю, что живу так, как надо. Оставим этот разговор, мы с тобой все равно не поймем друг друга.

— Ты говоришь так, как будто ты никогда не страдала, мама, — сказала Гислена, вставая с места.

Они возвратились в замок. Кормилица издали показала на них ребенку, улыбаясь во весь рот своей широкой, простодушной улыбкой. Гислена кинулась к нему.

— Милый ты мой! — вскричала она, сразу вся преобразившись, раскрыв объятия его маленьким ручкам, которые барахтались в воздухе. — Помири-ка своих двух мам!

Г-жа Рассанфосс, которой всегда надо было быть чем-то занятой, на следующее же утро нашла себе множество дел. Страсть все проверять самой, которая в Ампуаньи заставляла ее ежеминутно совать свой нос в хозяйство, проявилась и здесь. Она перерыла шкафы, проверила расходные книги, нашла, что расходы по дому непомерно велики.

— Видишь ли, дорогая, у тебя много денег уходит зря. В кухонной книге вообще ничего нельзя понять. Тебе надо было бы делать так, как делаю я: почаще ходить на кухню, не спускать глаз с прислуги, заставлять ее отчитываться перед тобой. Покойная мама всегда говорила, что деньги счет любят. Ах, что бы со мной было, если бы я во все не вникала сама! Кто знает, до чего бы твой отец нас довел.

Утром Гислена была рассеяна и раздражена. Просматривая почту, она натолкнулась на какое-то письмо и, узнав почерк, разорвала его на мелкие клочки, не читая.

Г-жу Рассанфосс это удивило.

— Я и не читая, знаю, о чем здесь говорится, — сказала Гислена.

Наступило молчание. Потом Аделаида только спросила:

— Это от Лавандома?

Гислена уже не в силах была сдержать свой гнев: