Читаем Конец полностью

— Минуточку! — обрывает его Ампаро. — Тут мы все в равном положении. Договорились? Все заодно — так мы тогда говорили и так поступали. И никто не должен ставить себя выше других… да и ниже тоже.

— Смотри-ка, слава богу, хоть Ампаро соображает, — говорит Уго, — мозги-то у нее, оказывается, работают лучше, чем у некоторых…

— Пожалуйста, — перебивает его Хинес, — мы устраиваем спектакль для наших… спутниц. Что они могут подумать!

— Что мы кого-то убили или еще того хуже, — говорит Ампаро.

— Лучше было бы и на самом деле убить его, — говорит Уго.

— Вряд ли ты и вправду так думаешь, — говорит Ньевес.

— Ну… в некотором смысле именно это мы и сделали, — говорит Хинес.

— Нет и еще раз нет, неправда, — говорит Ньевес, — мы поступили плохо, но… ничего непоправимого не случилось. У Андреса все в порядке, я с ним разговаривала; потому я и хотела, чтобы он приехал, чтобы вы сами увидели… И я не понимаю, почему его нет, не знаю, что с ним случилось…

— Ты по-прежнему ведешь себя как наивное дитя, — говорит Ибаньес. — Да, он хотел приехать, но в конце концов струсил. Рана не до такой степени зарубцевалась, как он тебя убеждал.

Только один Рафа, по всей очевидности, выпал из разговора. Он очень сосредоточенно смотрит на землю, постепенно приводя в нормальный ритм свое дыхание. Глаза у него покраснели. Марибель по-прежнему обнимает его, но это не мешает ей прислушиваться к тому, о чем говорят другие.

— Но, насколько я поняла, — робко вступает Кова, и все взгляды тотчас обращаются к ней — как всегда, когда она заговаривает, — уж не помню, кто мне это сказал, — ты так и не поговорила с ним лично, вы просто обменялись письмами по электронной почте.

— Ну и что? — отвечает Ньевес. — Это такая же форма связи, как и любая другая.

— А мне вот кажется довольно странным, — говорит Мария, — что он так ни разу ей и не позвонил.

— Он ее ни разу не завалил? — паясничает Уго.

— Очень остроумно, — огрызается Ньевес. — Просто Андрес… он был немного застенчивым.

— Немного? — вступает в разговор Марибель. — Да из него часто слова нельзя было вытянуть.

— Только когда он нервничал, — объясняет Ньевес таким тоном, словно ей неприятна эта тема. — И, как правило, при девочках он смущался еще больше, замыкался в себе. Да какая разница! Важно, что компьютер, клавиатура… для него они, наверно, гораздо удобнее.

— Ладно… Надо исходить из того, что ночь нам все-таки придется коротать здесь, — говорит Уго с циничной улыбкой, — хотя атмосфера уже накалена до предела.

— Есть еще один вариант: каждый сядет в свою машину — и мы разъедемся по домам, — говорит Ампаро.

— Нет! Только не это! — протестует Ньевес с прежней энергией. — Подождем до… до трех, вдруг небо прояснится, а если к тому времени ничего не изменится, тогда и будем решать… И прибавьте там звук, нет ничего тоскливей этого постоянного шелеста…

Первым реагирует Ибаньес. Он идет к музыкальному центру, несколько секунд шарит, отыскивая ручку, регулирующую звук, наконец находит и собирается мягко ее повернуть.

Но не успевает. Музыка неожиданно сама по себе умолкает. И в тот же миг за окнами происходит ослепительно-белая вспышка — она длится не дольше секунды. Тотчас гаснет свет — и зал погружается в полную темноту. Вернее, не совсем все-таки полную: глазам, привыкшим к свету, только в первую минуту мрак кажется непроглядным. Но очень скоро стало возможно различить бледный свет в маленьких окошках — едва заметное призрачное свечение, вроде того что льется глубокой ночью от ущербной луны.

И тут послышались голоса:

— Ну вот! Теперь еще и свет пропал! Только этого нам не хватало!

— Эй, какую кнопку ты там нажал? Все выключилось…

— Я ничего не нажимал! Свет погас раньше.

— Была какая-то вспышка!

— Да, я видела молнию.

— А я никакой молнии не заметил.

— Где здесь у них пробки? Должен быть шкаф с…

— Господи!.. А это еще что такое?..

— Что… что происходит? Что там снаружи происходит?!

— Ребята, идите сюда… скорей! Вот это да!

— Да что там такое? Не толкайтесь!

— Небо, смотрите, небо… и звезды!

Все уже вышли наружу. Опустел темный зал с двумя бледными квадратами окон и прямоугольником побольше — дверным проемом как единственным ориентиром. Снаружи, на площади, звучат взволнованные голоса, по-детски восторженные возгласы. Они перебивают друг друга, и кажется, будто конца им не будет.