Читаем Конец полностью

— Хорошо… но в любом случае здание им предоставляют во временное пользование, — продолжает Кова, и по мере того как она говорит, голос ее звучит увереннее. — Это сделано потому, что у мусульманской общины очень много проблем. Они снимали помещение, платили за него, но местные жители добились, чтобы их оттуда выставили.

— Правда? — снова вступает Рафа и говорит все громче и все быстрее. — Ну так и у меня тоже имеются проблемы. Да, имеются. Я прожил здесь всю жизнь, и когда решил обосноваться своим домом и мне понадобился гараж, я отправился просить субсидию. И знаешь, что мне сказали сеньоры из муниципалитета? А они ответили вот что: раз я не молодой, раз я не женщина, не араб, не… педераст, ничегошеньки я не получу — и мне приходится самому выкладывать все полторы тысячи евро, а дешевле приличного жилья не найдешь.

— Ну и дурак… — вмешался Ибаньес, — легко мог бы изобразить из себя голубого… Немного макияжа, ну и… жесты там такие, специфические.

— А ты не лезь со своими шуточками — мы говорим о вещах серьезных!

— Да ладно тебе! Я просто хотел немного остудить страсти. Не холодной же водой из ведра вас разливать! Потому что ты, Ньевес, тоже…

— Вот оно в чем дело! — говорит последняя, обращаясь к Рафе. — Теперь понятно, почему ты так ненавидишь мусульман.

— Нет, не только поэтому. Пойми, не только поэтому, — кипятится Рафа. — Кроме всего прочего, они здесь становятся сутенерами и ведут себя черт знает как… И потом, они не желают приспосабливаться к нашим… не перенимают наши привычки. Сама видишь: ходят в джилабах, женщины — в этих своих платках и…

— Потому что это гордый народ, — не сдается Ньевес. — Сильный и гордый, они довольны тем, кто они есть. И не желают ассимилироваться…

— А я вот никак не пойму, — перебивает ее Рафа, — какая муха тебя укусила? Чего ты с таким жаром защищаешь это отребье? Может, спуталась с арабом?.. Наверняка! Все ждала, пока приедет какой-нибудь иностранец, чтобы пустить его к себе в койку…

— Нет, дорогой мой, — говорит Ньевес после грозного молчания, — ни с каким арабом я не спуталась, как ты выражаешься. Просто меня выводит из себя несправедливость и… я не могу понять, как ты… именно ты…

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что ты на собственной шкуре должен был понять, как горько быть маргиналом…

— Я? При чем тут я?

— Уж тебе-то известно, что значит ложиться спать без ужина…

— Ньевес! — строго одергивает ее Ампаро, безуспешно пытаясь унять кипящие страсти.

— Это неправда! — кричит Рафа.

— Правда! И в школе над тобой издевались, потому что твой отец говорил на андалусском диалекте и понять его не было никакой возможности, а кроме того, он был алкоголиком, домой возвращался на бровях и невесть когда и его то и дело выгоняли с работы…

— Не трогай моего отца, дрянь! — снова кричит Рафа, окончательно теряя контроль над собой и впадая в ярость, которая грозит перейти в плач. — Не смей даже упоминать о нем! Он вырастил нас, всех своих детей, поднял нас на ноги на те деньги, что ему удавалось заработать. И если он когда и выпивал рюмку, то только потому… потому, что не выдерживал напряжения, потому, что его доводили до ручки всякие подонки… они цеплялись к нему, портили жизнь…. и все потому….

— Хватит, дорогой, хватит, — тихо произносит Марибель и обнимает одной рукой мужа за плечи, словно стараясь защитить.

— Мой отец был хорошим человеком… Скажи ей, — говорит Рафа, стараясь сдержать слезы.

Никто не смеет поднять глаз на Рафу. Никто не смеет проронить хоть слово. Только одна Марибель, утешая его, нарушает неуютное молчание:

— Разумеется, дорогой, разумеется… А ты… — она обращается к Ньевес, — я никогда бы не подумала… никогда бы не подумала, что ты…

— Простите меня… вы все, простите меня, я… очень нервничаю, — говорит Ньевес, разом теряя весь свой апломб и переходя от агрессивности к истерическому возбуждению, — просто… все у меня выходит наперекосяк, и Андрес… Андрес…

— Да какое нам дело до твоего Андреса! — вдруг взрывается Уго, который до сих пор не открывал рта. — Вечно он портит нам праздник! Если приезжает — потому, что приезжает и изводит нас, а если не приезжает — так эта дура начинает…

— Ради бога! Давайте не будем, — говорит Хинес, — давайте не будем кидаться друг на друга, ведь потом это не остановишь, это…

— Хинес прав, — подхватывает Ибаньес, — кроме того, групповая терапия уже вышла из моды.

— А ты помолчал бы! — пренебрежительно отмахивается от него Уго. — Я сказал чистую правду, и не тебе со мной спорить: Пророк вечно все нам портил.

— Ты говоришь так, будто… — вмешивается Ампаро, — будто мы всё еще…

— А разве не правда, что эта наша нынешняя встреча… что она испорчена, к чертям собачьим?

— Но он-то здесь ни при чем, — говорит Хинес. — На сей раз мы и без его помощи сумели перессориться. Ты ведь сам сейчас творишь о нем легенду: приписываешь ему силу и власть, каких у него отродясь не было. Возможно, тебя мучит совесть…

— Нет, совесть меня не мучит. Еще чего не хватало! Плевать я хотел на совесть! Это для вас, слюнтяев…