Читаем Колониальная эра полностью

Народная партия отказалась принять адвоката, назначенного судом, и принялась повсюду, и в самом Нью-Йорке и за его пределами, разыскивать такого адвоката, который обладал бы достаточной эрудицией, репутацией и храбростью, чтобы успешно и решительно повести дело. Юрист за юристом отвергали все обращения. Наконец самый выдающийся адвокат колоний, почти 80‑летний старец, принял приглашение. Это был Эндрю Гамильтон (не находившийся ни в какой родственной связи с будущим государственным деятелем) из Филадельфии, который занимал посты генерального поверенного Пенсильвании с 1717 по 1726 год, и судьи вице-адмиралтейства и спикера пенсильванской ассамблеи с 1729 по 1739 год. Несмотря на недуги возраста и болезненность, Гамильтон совершил утомительное путешествие в город Нью-Йорк и занялся делом Зенгера, примкнув тем самым к этой когорте бессмертных борцов за человеческую свободу.

Когда был созван суд в помещении городской ратуши, на углу нынешних Нассау-стрит и Уолл-стрит, 4 августа 1735 года в зале, битком набитом зрителями, заключенному было официально предъявлено обвинение в «печатании и публикации лживого, скандального и бунтовщического пасквиля, грубо и несправедливо оклеветавшего его превосходительство губернатора настоящей провинции, непосредственно представляющего здесь особу короля».

Гамильтон сосредоточил свой огонь по слову «лживый» в обвинении и выдвинул довод, шедший вразрез с действовавшим тогда законом, что для ведения защиты следовало бы попытаться убедительно доказать, что опубликованные сочинения не были лживыми. Суд отверг этот аргумент, ибо, как незамедлительно указал королевский прокурор, «закон гласит, что их истинность лишь отягощает преступление».

В таком случае, заявил Гамильтон, раз мне не разрешается доказать их истинность, будет ли предъявлено требование к правительству доказать их «лживость», как утверждается в обвинении? Конечно, нет, заявил судья и добавил в назидание присяжным: «Поносить или оскорблять тех, кто властвует над нами, — это величайшее преступление». Таков закон, заявил судья.

Но закон меняется, возразил Гамильтон. Была пора в английской истории, заявил он, когда людей карали за заявление, что тирании короля можно оказывать противодействие; ныне, после нашей Славной революции, человека могут покарать, если он утверждает, что королевской тирании нельзя оказывать противодействие.

К тому же, доказывал Гамильтон, то, что может служить законом для Англии, вовсе не обязательно служит законом для Америки; и, во всяком случае, то, что применимо лично к его величеству в Англии, вовсе не обязательно применимо к его рядовому слуге, да еще за тысячи миль вдали.