Читаем Колдун 2 полностью

— Когда советская армия стала подходить… это был январь 45го… немцы разломали газовые камеры в первом лагере. Но перед тем они работали круглосуточно, и тысячи человек были попросту уничтожены, — игуменья опустила взгляд на свои руки, крепко, до побелевших костяшек вцепившиеся в подоконник. — Огромное количество заключенных, тех, что покрепче, они угнали в Германию, в том числе и детей. Когда Освенцим был захвачен, многие из остававшихся детей были настолько больны, что трогать их было равносильно убийству, поэтому их лечили на месте, превратив те самые бараки, в которых они содержались, в жалкое подобие лечебницы. Рук не хватало, и нам позволили ухаживать за ними. Спустя время часть выживших детей, тех, кто не знал, откуда они и есть ли у них живые родственники, распределили по приютам. Тех, кто находился в тяжелом состоянии, оставили в монастырях. Нам, ближе всех находящимся к лагерю, оставили самых тяжелых, тех, кто, по сути, умирал. Десять детей от четырех до двенадцати лет. Убить их ни у кого не поднималась рука, но и на то, что они выживут, надежды не было.

Игуменья помолчала, пытаясь справиться с эмоциями. Молчал и Петр, ожидая продолжения.

— Шестеро умерли, так и не придя в сознание. Мы не знаем ни их имен, ни возраст, только примерно можем догадываться, сколько им было лет, — отвернувшись к окну и обхватив себя руками за плечи, словно защищаясь, глухо продолжила монахиня. — Две девочки, Стелла и Мириам, довольно быстро пришли в себя. Они смогли назвать свои имена, и помнили свой возраст. Стелле в 45 м было девять лет, а Мириам одиннадцать. Обе потеряли своих сестер-близнецов, причем Мириам сразу двоих, — настоятельница вздохнула и продолжила: — Девочки попали в лагерь в 44 м, незадолго до начала первых эвакуаций заключенных в Германию. Для них последствия… опытов… — игуменья буквально выплюнула это слово, — были не столь ужасны, сколько для остававшихся без сознания мальчика и девочки, которых сшили между собой, — она содрогнулась, вспомнив, в каком состоянии были попавшие к ним дети. — Мириам и Стеллу удочерили прихожане костела. Девочки сейчас в семьях, регулярно навещают нас, и почти здоровы. Относительно, конечно.

— Сшили? — челюсть у Петра сама собой опустилась. — Как это?

— Не знаю… — покачала головой монахиня, обернувшись на его голос. — Советским врачам понадобилось сделать несколько операций, чтобы вновь разъединить детей. У них обоих ужасающие шрамы на боку и руках. Возможно, эти… нелюди… тоже посчитали их братом и сестрой… а может, и нет… Не знаю, — пройдя к своему столу, она опустилась на стул и, сцепив руки в замок, продолжила уже твердым, безликим голосом: — Мы считали их братом и сестрой, близнецами. Дети не приходили в себя больше года. Никто не верил, что они выживут. Мы провели обряд крещения, Отец Филип четыре раза читал над ними отходную молитву… А они все дышали. В мае 46-го пришла в сознание Элиза. Она, напуганная, звала Остина и отказывалась находиться в другой келье. Она кричала и плакала, пытаясь ползти на поиски мальчика. Мы оставили ее рядом с ним, и Элиза немного успокоилась. Она просто лежала рядом с Остином и обнимала его, реагируя только на приближение к ним кого-либо. И с тревогой следила за тем, что делают с мальчиком, когда к нему прикасались. И если ей казалось, что ему причиняют боль, Элиза начинала тихо плакать. А спустя чуть больше месяца открыл глаза и Остин, — монахиня вздохнула и замолчала.

Петр тоже молчал, переваривая услышанное. У него в голове не укладывалось то, что случилось с детьми.

— А Костик… Вы сказали: операции… шрамы… И что он не будет ходить… — с трудом выдавил из себя Петр. — Что с ним?

— Видимо, от голода или от того, что им вкалывали… я не знаю… но у Остина большие проблемы с ногами. Доктор, который лечит детей, сказал, что, возможно, это туберкулез костей, но даже он не уверен — слишком много проблем у мальчика, чтобы было возможно точно определить его заболевание. У него ноги… они словно перестали расти, их корежит и выкручивает, а с полгода назад у него появился первый свищ, из которого начали выходить осколки кости, — монахиня подняла темные, измученные глаза на мужчину. — Ходить Остин не может. И уже не сможет. У Элизы ситуация чуть лучше. Она плохо, но может стоять на ногах. У нее слабость от крайней степени дистрофии и практически полная атрофия мышц на ногах и руках. Доктор сказал, что детей очень длительное время держали в лежачем положении, не позволяя им двигаться, и мышцы атрофировались. То же и с руками — левая у Остина и правая у Элизы изуродованы не только шрамами, они еще и были сшиты между собой и обездвижены. У Остина это все осложняется еще и заболеванием костей.

— Два года прошло… — поднял на нее глаза Петр. — Неужели они не могли поправиться? Почему дистрофия до сих пор? У вас нет еды?