— Мне жаль… — опустила взгляд на свои руки настоятельница. — Если честно, то думаю, что вы не найдете мальчика… К сожалению. Я слишком хорошо знаю, что происходило в Освенциме, — тихо добавила она.

— Но вы сказали, что детей оставляли и по монастырям… Как это? Каких-то особенных? И по каким монастырям? Почему? — нахмурившись, сосредоточенно допытывался Петр. Для себя он уже решил, что не уйдет отсюда, не получив хоть какой-то информации. А то, что она есть, он даже не сомневался. И эта дама в монашеском одеянии знает много. Очень много…

— Как вы собираетесь узнать своего сына? Я так понимаю, вы не видели его около семи лет. Мальчик, если он чудом остался жив, за это время несколько подрос, и совсем не похож на того малыша, которого вы видели в последний раз, — нахмурилась игуменья.

— У Кости есть родимое пятно, — поднял взгляд на монахиню Петр. — Даже, скорее, родинка. Но она похожа на каплю, с острым концом вверху, и довольно большая. Вот здесь, — поднял он руку вверх и на себе показал место, где расположилась приметная метка. — Костик родился уже с этой капелькой…

Монахиня вздрогнула и неверяще уставилась на Петра.

— Как, вы сказали, зовут вашего сына? — напряженно проговорила она.

— Костя… — нахмурившись, впился он взглядом в настоятельницу. — Константин. Костик.

— Остин… Костик… Остин… — тихо проговорила она. — Не может быть… — она, развернувшись, перевела взгляд на икону. Петр, хмурясь, не сводил с нее глаз, ловя каждое движение ее шептавших что-то губ. Спустя пару минут, словно решившись, игуменья поднялась и, бросив Петру короткое: — Пойдемте, — направилась к двери.

Глава 20

Шагала монахиня быстро. Петр на своем протезе едва успевал за ней. Пройдя в расположенное на расстоянии от первого частично разрушенное здание, они вошли в него и, стремительно прошагав несколько коридоров, остановились перед дверью. Остановившись, разом словно постаревшая игуменья развернулась к мужчине.

— Пожалуйста, только не пугайте детей. Никаких эмоций, выражений радости или горести. Дети все еще слишком слабы. Они практически не способны самостоятельно передвигаться, — одарив Петра долгим серьезным взглядом, тихо проговорила монахиня. — Сейчас им нельзя волноваться. Любое волнение может их убить, — тихо закончила она.

Петр в ответ только кивнул, не сводя взгляд с двери. Сердце в груди бешено стучало и рвалось наружу.

Наконец отвернувшись от мужчины, игуменья потянула за ручку двери. Тихо скрипнув, дверь открылась.

В небольшой келье было тихо. В самом уголке, на стуле, привалившись к углу, дремала старая монахиня, уронив на колени свое вязание. Чуть в стороне, в другом углу, под небольшой иконой Божьей Матери теплилась лампадка. На небольшом столике под распахнутым настежь окном, в которое лился солнечный свет, стояла оплывшая воском свеча. Рядом с ней две металлических кружки, глиняный кувшин и маленькая пустая миска с лежавшей в ней ложкой. Небольшой сундук аккуратно придвинут к стене, между двумя разобранными металлическими койками, явно принесенными сюда из госпиталя, на нем стопкой сложены несколько каких-то вещей, а над ним к стене приделана деревянная вешалка.

На одной из кроватей, испуганно прижавшись друг к другу, сидели двое детей на вид лет пяти- максимум шести, мальчик и девочка, и напряженно следили огромными серьезными глазами за шагнувшим в келью большим незнакомым мужчиной на деревянной ноге. Перед ними на одеяле рассыпались деревянные палочки и небольшие кусочки картона, которыми они, видимо, играли до прихода незнакомца.

— Доброе утро, Элиза, Остин, — мягко улыбнулась монахиня, произнеся приветствие на польском. — Вы уже позавтракали?

Дети, синхронно переведя взгляд на настоятельницу, кивнули и снова тревожно уставились на незнакомца. Петр, поежившись под этими взглядами, разглядывал мальчонку, ища в нем знакомые черты. Глаз зацепился за белую прядку в темных волосах мальчика чуть правее виска. Рука мужчины непроизвольно поднялась вверх и пригладила точно такую же белую прядь среди обильно тронутых сединой волос у себя чуть в стороне от виска. Точно такую же, какая была и у его отца, и у его деда, и у его братьев.

— Матушка Мария… — донеслось до мужчины сквозь откуда-то взявшийся тяжелый шум в ушах. — Ох… Задремала я…

— Ничего, сестра Катарина, ничего, — не оборачиваясь, отозвалась настоятельница и неспешно и очень плавно двигаясь, шагнула к кровати. — Остин, хороший мой, можно я посмотрю твою ручку? — мягко проговорила она. — Не бойся, я только посмотрю, ладно?

Мальчик несмело кивнул, а девочка быстро отползла в угол кровати, буквально вжавшись в ее спинку.