И главное — податься некуда. Раньше вокруг целый лагерь был. Куда ни плюнь, везде родная речь и лязг. А теперь только Ким Ир Сен и этот небритый на острове. Вдвоем все это строют. А у нас капиталисты гнусные только один заповедник оставили — Волоколамский район, колхоз Большие Кузьмичи. Там по утрам транспаранты пишут, днем гордятся, что эксплуатации нет, а по вечерам последнее древко доедают.

А здесь придет утром эта падла нерусская, консультант, и улыбаться учит. Вы, говорит, Супцов, все зубы людям скалите, как лошадь, а им просто улыбнуться надо по-человечески. Вы когда-нибудь улыбались по-человечески, Супцов? Друзьям, девушкам? Я говорю, да пойми ты, нерусь несчастная, друзья у меня со служебного хода отоваривались, из рук в руки, я их и в лицо-то толком не помню. А девушки такие были, что улыбаться им — только время терять.

Он говорит: тогда скажите «сы-ыр». Я говорю: причем тут сыр, когда я на мясе. Он говорит: при слове «сы-ыр» получается приветливая улыбка, люди подумают, что вы им рады, и будут к вам за мясом приходить. Я говорю: колохозы надо вернуть, кол-хо-зы!. Они не то что приходить — приползать будут и за любую косточку сами улыбаться. Что вы все усложняете?

Тогда он говорит: видите, Супцов, телекамеру над входом? Она теперь все время вас показывать будет. И если, говорит, вы за неделю не накопите душевного тепла к соотечественникам, то нам придется расстаться… Сы-ыр! Не желаете ли паштета из гусиной печенки, сударыня? Откуда гуси? Как всегда, сударыня, из Италии. Вчера щипали травку под Неаполем, а сегодня уже здесь. Сы-ыр! Нет, сударыня, это я так — сыр, говорю, голландский в соседней лавке — и не берет никто! И вам того же.

О господи! Целый час еще до закрытия — зато уж дома ты мне, нерусь капиталистический, до лампочки Ильича со своей телекамерой. У меня там попугайчик живет, специально обученный для отвода души. Он, как меня увидит, кричит: «Мясо есть? Мясо есть?» А я ему: «Пошел ты… со своим мясом, носатый!» Тогда он: «Требую книгу жалоб! Требую книгу жалоб!» А я ему: «Вали, покуда цел, тварь зеленая!»

И так целый вечер. Ох, вот же оно где, счастье! А утром снова: «Сы-ыр! Сы-ыр».

Бегун

В Москву я приехал, как все прогрессивное человечество, за колбасой.

И вот стою в сердце России в обнимку с копченостью, от удовольствия даже глаза прикрыл. А открыл глаза, вижу: стоят вокруг соотечественники с котомками — и нюхают.

— Вы чего, — спрашиваю, — товарищи?

— Кремлевский полк тебе товарищ, — отвечают. — Москвичам, значит, колбаса, а остальным — соцсоревнование до гробовой доски?

И подбираться ко мне начинают.

Я говорю:

— Вы что, земляки? Я ж не здешний! Я ж свой, я тоже из России!..

Не помогло. Бросились. Пиджак в клочки порвали, колбасу съели прямо из рук. Один, которому не хватило, коленную чашечку мне обглодал.

Лежу, с мыслями собираюсь. Эти ненормальные разбежались — колбасу мою переваривать, а вокруг старушки собрались, на консилиум.

— Это, говорит одна, — рекетёры кооператора поймали.

Другая аж взвилась.

— Кооператора?

И сумкой меня по голове: тресь! Тут я сразу в себя пришел.

— Ты что, говорю, старая, «Красной Звезды» перечиталась? Какой я тебе кооператор? Я, может, больше трешки сроду в руках не держал!

Но мне, видно, глуховатая старушка попалась: снова сумкой — тресь! И еще раз — тресь! Гляжу, другим тоже завидно становится. Ну, хоть и без коленной чашечки, а побежал. Бежим мы по проспекту какому-то вдоль транспаранта, я впереди — старуха сзади, сумкой меня по голове трескает.

— Это тебе, — кричит, — за Рижский рынок, за Рижский рынок!

Тут выходят из-за угла два старичка — и к нам. Ну наконец-то, думаю.

— Скорее, — кричу, — дети Магнитки, спасите меня от этой мегеры!

А старички цап меня за руки!

— Рижский?

— Рижский, — кричит старуха, — Рижский!

— Сейчас, — говорят старички, — мы тебе покажем, как от Союза отделяться!

— Отцы, — говорю, — какой от Союза? Я от тещи никак отделиться не могу! Пустите руки, ироды!

— Так ты не латыш?

— Это она латышка, — кричу, — она! А я чечено-калмык!

Ветераны за старушку принялись. А вокруг меня, оглянуться не успел, уже брюнеты какие-то собрались и решают: то ли прирезать меня за то, что армянин, то ли пристрелить за то, что азербайджанец. Хорошо, узбеки выручили: окружили, в сторонку отвели, пальцами тычут и бормочут по-своему. И я от потрясения, поверите ли, понимать начал. Говорят: нет, никакой он не армянин, — турок он — во как смотрит, ну точно турок!

И я снова побежал. Ну жизнь: спереди дети пальцами показывают, сзади узбеки улюлюкают. У какой-то пивнушки поймали меня мужики в косоворотках: им померещилось, что я еврей. Но узбеки объяснили мужикам, что я турок, и мы побежали дальше. Бежим, по национальному вопросу перекрикиваемся. В глазах темно: то ли от усталости, то ли вечер уже…

Ночью, — слава Аллаху! — на узбеков наехали рокеры. А на рассвете, гляжу, хутора кругом, кирхи, а я все бегу, кричу:

— Русский я! Русский!

Тут-то меня и остановили.

— Извинит-те, — говорят, — но здесь не стоит это так — как это говорят по-русски? — рек-ла-мирова-ть.

— Почему? — спрашиваю.