Это Срол Майоркович и его жена Бейла. Бейла сидит в повозке с младшей дочерью, Симой, на коленях. Дремлет, голова то и дело падает на грудь. Она, видимо, больна. На худых щеках расцветает румянец, женщина кашляет. Поседевшие пряди выбиваются из-под старой, застиранной льняной косынки. Старшие девочки вместе с отцом следуют за повозкой. Элии семь лет, она такая же худая и миниатюрная, как мать. Темные волосы, заплетенные в косички, перевязаны лоскутком, тряпочкой, ноги босые. Рядом идет Фрейна, тринадцатилетняя, высокая, она вырастет красивой женщиной. У нее светлые кудрявые волосы и черные глаза, за руку она держит сестру Масю, на год младше, которая хромает на одну ногу – такой родилась, бедро кривое. Может, потому и не выросла. Мася смуглая, словно покрытая сажей, прокоптившаяся в дыму их бедной хижины в Буске; девочка редко выходит из дома, стесняется своего увечья. Но, как говорят люди, она самая умная из всех дочерей Майорковича. Не хочет спать в одной постели с сестрами и каждый вечер расстилает себе убогое ложе на полу – матрасик, набитый сеном. Накрывается одеялом, сотканным отцом в лучшие времена из каких-то остатков.

Срол ведет одиннадцатилетнюю Мириам, свою любимицу, болтушку. Рот у нее не закрывается, но она говорит умные вещи. Отец искренне сожалеет, что Мириам не родилась мальчиком – наверняка стала бы раввином.

За ними идет старшая, Эстер, уже взявшая на себя обязанности матери, – небольшая, костлявая, с милым личиком ласки, упрямая. Она была обручена с мальчиком из Езежан, и отец успел заплатить будущему жениху приданое – скопленные огромным трудом деньги. Но четыре года назад мальчик умер от сыпного тифа, а его отец деньги не вернул. Срол с ним судится. Он беспокоится за Эстер: кто ее теперь возьмет, без денег, в этой нищете? Чудо, если дочерей удастся выдать замуж. Сролу сорок два, но он уже похож на старика: загорелое морщинистое лицо, темные, провалившиеся глаза, в которых появилась какая-то тень, грязная, спутанная борода. Похоже, иудейский Бог взъелся на него, иначе почему посылает ему только дочерей? За какие прегрешения у Срола одни девочки? Он должен искупить какой-то давний грех предков? Срол убежден, что они думают все время не о том Боге. Что есть другой, подлинный, лучший, а не этот – управляющий и арендатор. Тому, настоящему, можно молиться через Барухию, посредством песен или доверия к Якову.

Они были в Иванье с апреля. Если бы не добрые иваньевские жители – наверное, умерли бы с голоду. Иванье спасло им жизнь и здоровье, Бейла чувствует себя лучше и меньше кашляет. Срол верит, что после крещения они станут жить так же хорошо, как христиане. Получат кусок земли, Бейла будет выращивать в огороде овощи, а он, Срол, – ткать килимы, у него неплохо выходит. В старости, когда они выдадут девочек замуж, те возьмут их к себе. Такие у него мечты.

Нахман и его платье добрых дел

Пока Нахман выступает в соборе, его молоденькая жена Вайгеле рожает в Иванье дочь. Ребенок крупный и здоровый, и Нахман вздыхает с облегчением. У него уже есть сын от первого брака, Арон, он живет в Буске с Лией. Лия больше не выходила замуж. Говорят, ее душа потемнела, а сердце стало беспокойным. Так что у Нахмана двое детей, и в каком-то смысле можно сказать, что свой долг он выполнил. Нахман воспринимает рождение дочери как великий знак и божественное одобрение: они на правильном пути. И о женщинах отныне можно больше не думать.

Но в тот вечер, когда они покидают собор, где обсуждался седьмой пункт диспута, Нахман утрачивает энтузиазм, который вдохновлял его в последние дни. Даже не энтузиазм, а исполненное надежды упорство. Радостное упрямство. Волнение купца, который пошел на риск, чтобы заработать состояние. Игрока, который ставит все на одну карту. Нахман испытывал странное возбуждение, во время диспута он вспотел и теперь ощущает свой крысиный запах, словно после битвы, словно он с кем-то подрался. Хочется остаться одному, но они идут все вместе. В дом Лабенцкого, где остановился Яков. Заказывают много водки и вяленую рыбу на закуску. Поэтому в этот вечер Нахман записывает всего несколько фраз:

Во время земной жизни души ткут для себя из своих добрых дел мицвот, платье, которое после смерти станут носить в высшем мире. Платье дурного человека полно дыр.

Я часто представляю себе, как будет выглядеть мое платье. Многие думают о том же и, наверное, видят себя лучше, чем если бы смотрели на себя чужими глазами. Им кажется, что они одеты чисто и аккуратно и, возможно, даже красиво, то есть гармонично.

Но я уже знаю, что не понравлюсь себе, поглядевшись в небесное зеркало.

Потом, как всегда решительно, к нему заглядывает Яков и уводит к себе. Они будут праздновать.