Поэтому они колеблются, кем лучше стать – Рудницкими или Лянцкоронскими, в сущности, им все равно. Старый Хирш плохо сочетается с обеими фамилиями. Он стоит в своем коричневом лапсердаке, в меховой шапке, которую не снимает даже летом, длиннобородый, с какой-то тенью на лице. Не слишком счастливый.

На этой бирже неплохо котируется имя Франциск, Франтишек, и каждый третий крещеный становится Франтишеком – говорят, в честь Франтишека Ржевуского[162], который согласился стать крестным отцом самого Якова Франка и не пожалел средств. Но это неправда, настоящую причину популярности святого из Ассизи обнаружили ксендзы, совершавшие таинство крещения, и неизменно подозрительный ксендз Микульский: они берут это имя, потому что Франтишек – похоже на Франка, имя их предводителя.

Вечер пятницы на Галицком предместье. Все еще поздно заходящее солнце окрашивает в оранжевый цвет крыши домов, и людям, сидящим группами, вдруг становится не по себе. Воцаряется странная, смущенная тишина. Эта еще полчаса назад шумная толпа, собравшаяся вокруг вчерашних костров, среди корзин и перин, наваленных на нищенские плетеные повозки, к каждой из которых привязано по несколько коз, – все смолкло и замерло. Люди смотрят себе под ноги, пальцы перебирают кисточки платков.

Чей-то мужской голос внезапно запевает «Шма Исраэль», но остальные тут же заставляют его замолчать.

Царица Суббота проплывает над головами, даже не коснувшись их, и направляется прямиком к еврейскому кварталу на другом конце города.

О том, что произошло с ксендзом Хмелёвским во Львове

– Вы узнаете меня, преподобный отче? – обращается к ксендзу Хмелёвскому, только что прибывшему во Львов, какой-то молодой парень.

Ксендз смотрит на него внимательно, не узнавая – искренне не узнавая, хотя возникает неприятное ощущение, что он этого мальчика уже где-то встречал. Да, плохи дела с его памятью. Кто бы это мог быть? Имя уже вертится на кончике языка, но сбивают с толку борода и еврейская одежда.

– Я переводил, когда вы приходили к Шорам несколько лет назад.

Ксендз качает головой – он не помнит.

– Грицко. Ну, в Рогатине… – говорит мальчик с легким русинским акцентом.

Отец Хмелёвский вдруг вспоминает того молодого переводчика. Но одно с другим никак не вяжется.

– Как же так, сынок? – говорит он беспомощно и смотрит на широко улыбающееся лицо. Спереди нет одного зуба. Но эти штаны, этот лапсердак… – Матерь Божья, почему ты одет по-еврейски? – спрашивает ксендз.

Грицко отводит глаза, смотрит куда-то на крыши, наверное, сожалеет, что поддался порыву и заговорил с ксендзом. Ему и хочется рассказать обо всем, что произошло в его жизни, и страшно.

– Ты по-прежнему у Шоров? – спрашивает ксендз-декан.

– О, Шор – великий человек. Ученый. У него есть деньги… – Грицко отрешенно машет рукой, будто денег этих столько, что человеку и не счесть. – А что в этом такого странного, если он отец мне и моему брату?

– Господи Боже мой! Ну и дурак же ты! – Ксендз испуганно оглядывается и проверяет, не видит ли их кто-нибудь. Разумеется, видит – весь город видит. – Ты совсем спятил? Ему следовало не принимать к себе христианские души, а сообщить, что вы сироты, вас бы и определили к сиротам. Если об этом узнают!.. Это не мое дело, потому что вы православные, но какая разница, ведь христиане же.

– Ну да, и нас бы поместили в какой-нибудь церковный приют, – гневно говорит Грицко и вдруг поднимает на ксендза глаза: – Но вы ведь никому о нас не расскажете, верно? Зачем? К чему это? Нам с ними хорошо. Мой брат учится читать и писать. Готовит вместе с женщинами, потому что он такой… фейгеле, – хихикает юноша. Ксендз приподнимает брови, он не понимает.

Из толпы выходит девушка, подходит к Грицко, но, увидев, что он разговаривает с ксендзом, испуганно пятится. Она молодая, худая, с уже заметным животом. Явно еврейка.

– Господи Иисусе… Ты не только еврейский наемник, но еще и женат? Матерь Божья! За такой грех ты жизнью поплатишься!

Отец Хмелёвский не знает, чтó сказать, настолько он потрясен этими новостями, так что сообразительный парень, воспользовавшись его смятением, продолжает вполголоса, почти на ухо:

– Мы сейчас с турками торгуем, через Днестр в Молдавию и Валахию поедем. Торговля идет неплохо… лучше всего водка, хотя за рекой царство турок-мусульман, но там и христиан много, они покупают у нас хорошую водку. Впрочем, в их книге Алькоран говорится, что им вино пить нельзя. Вино! О водке там ничего не сказано, – объясняет Грицко.

– А ты знаешь, что это смертный грех? Что ты стал евреем… – наконец приходит в себя ксендз. А потом тихо, шепотом, наклонившись к уху парня, добавляет: – Тебя могут отдать под суд, сынок.

Грицко улыбается – Хмелёвскому кажется, что очень глупо:

– Но вы же не расскажете, отче, это все равно что на исповеди.

– Господи Иисусе… – повторяет ксендз и чувствует, как у него от волнения покалывает лицо.