– На праздник Пасхи, то есть Песах, существует измышленный Талмудом обряд, обязательный для всех. Итак, в первый вечер праздника на стол ставят бокал вина, в который каждый сидящий за этим столом окунает мизинец правой руки, после чего стряхивает капли на землю и перечисляет десять египетских казней: 1) «дам», то есть кровь, 2) «цфардеа», то есть жабы, 3) «киним», то есть вши, 4) «аров», то есть песьи мухи, 5) «девер», то есть моровое поветрие, 6) «шхин», то есть язвы, 7) «барад», то есть град, 8) «арбе», то есть саранча, 9) «хошех», то есть тьма, 10) «бхорот», то есть избиение первенцев. Этот обряд описан в книге, автор которой, раввин Иегуда, десять казней обозначает тремя еврейскими словами: децах, адаш, беахав, содержащими первые буквы названий каждой из казней. Раввины перед простолюдинами своими дают понять, что эти десять букв означают только десять казней египетских. Мы же в этих начальных буквах открыли секрет, который они, – тут Моше опять указывает пальцем на раввинов, – держат при себе и скрывают от простого люда, а мы показываем, что если к этим первым буквам подобрать другие слова, то выйдет нечто иное: «Кровь употребляют все, по образу того, как поступали с тем мудрым человеком в Иерусалиме».

Воцаряется тишина, люди смотрят друг на друга – становится понятно, что разобраться в этом невозможно. Все начинают перешептываться, комментировать вполголоса, раздается шорох шагов – некоторые, наиболее нетерпеливые и разочарованные, выходят на улицу, где, несмотря на жару, дышать легче, чем в соборе. Нимало не смутившись, Моше из Подгайцев продолжает:

– Еще скажу вам, что в книге «Орах Хаим», параграф 460 о выпечке мацы в первую ночь Пасхи, написано: «Не следует месить и печь эту мацу при чужом, глухом, глупом и малолетнем». А в другие дни, сказано, можно месить тесто при каждом человеке. Так пусть же талмудисты скажут нам, почему мацу первого дня нельзя месить и печь при чужом, глухом, глупом и малолетнем? Мы знаем, что они ответят! Чтобы тесто не скислось. Но мы спрашиваем их, почему оно должно было закиснуть? Они ответят, что эти люди заставили бы его прокиснуть. А разве нельзя уберечь это тесто? Да и как они могут это тесто испортить? Речь идет о том, что в мацу на Пасху добавляется христианская кровь и потому не должно быть свидетелей при замешивании теста.

Почти выкрикнув последние слова, Моше успокаивается. Язловецкий раввин на своем месте хватается за голову и начинает раскачиваться. Пинкас сперва ерзает, слушая речь Моше, но потом кровь бросается ему в лицо, и он встает, протискивается вперед, его хватают за полы пальто, за рукава, но он отталкивает тех, кто пытается его остановить.

– Моше, что ты делаешь? Ты оскверняешь собственное гнездо. Моше, мы же знаем друг друга, мы ходили в одну иешиву. Одумайся, Моше!

Однако стражники из гарнизона уже с грозным выражением лиц направляются к Пинкасу, и Пинкас отступает. Моше, однако, ведет себя так, будто не видит этого. Он продолжает говорить:

– И еще третий пункт. Согласно Моисееву закону, кровь как скота, так и птицы строго запрещена, и еврей не должен употреблять ее в пищу или пить. Однако в книге Рамбама[160], часть вторая, раздел шестой, говорится, что всякая кровь нам запрещена, когда же это кровь человеческая, то она дозволена. А еще в трактате «Масехет Кетубот», параграф 60, сказано: «Кровь тех, кто ходит на двух ногах, чиста». Пусть нам ответят: чья кровь чиста? Ведь не птичья же! Таких моментов множество, неясных формулировок исключительно с целью скрыть истинные намерения. Мы раскрыли правду. Об остальном можно догадаться, учитывая частые убийства невинных детей.

Когда Моше заканчивает, в соборе поднимается шум, а так как уже смеркается, ксендз Микульский заканчивает собрание и приказывает раввинам через три дня подготовить ответы. Он также призывает присутствующих сохранять спокойствие. Появляются еще стражники, но люди расходятся довольно мирно. Неизвестно только, как и когда покидают собор раввины.

Тайный знак пальцем и тайный знак глазом

13 сентября 1759 года, 5519 еврейского года, в 21-й день месяца элул, при столь же большом стечении любопытствующих, поднимается львовский раввин Хаим Коэн Рапапорт и от имени своих братьев по вере в длинной речи называет все эти обвинения актом злобы, мести и просто-таки разбоем. Обвинения он определяет как безосновательные и противоречащие законам природы.

По крыше собора стучат тяжелые капли – наконец-то пошел долгожданный дождь.