Читаем Книга Беглецов (СИ) полностью

— В основном. Конечно, если облава, или террористов ловят — не поможет. Но тут уж будь начеку, чтоб в птичьем щебете учуять поступь тигра. — Баргудо постоянно сбивался на какой-то высокопарный штиль. — Впрочем, их легко понять: разве сами они не бегут?

— От чего? — не понял Рин.

— Всё просто. От чего бежит любой, кидающий монету ветерану? От совести, что гложет: он, не ты, оставил ноги на полях сражений. — Баргудо приподнялся. — Кстати, советую взглянуть: грядёт интересное зрелище!

Поезд нёсся мимо одинаковых каменных опор вдоль путей: каждая высотой в три этажа, в виде буквы «Л», а на верхушке — целый блок вращающихся колёс и шкивов, малых и больших. Меж опорами было протянуто множество тросов, и все они дрожали и гудели на ветру, протягиваясь меж колёсами. И гул всё нарастал.

— Это же… — начал Коул, и в этот миг горный склон сошёл на нет, и перед ними раскинулся простор. И ветер ворвался в вагон, закружил соломинки с пола.

— Да! — Баргудо пришлось перекрикивать вой ветра. — Ревущая Долина!

Поезд мчался по краю огромной горной ложбины, наполовину укутанной вечерними тенями. И на склонах высились ряды мачт, на верхушках которых вращались громадные трёхлопастные ветряки. От мельтешения крыльев у Коула на миг зарябило в глазах.

Значительную часть Циферблата занимали горные массивы. И порой расположение гор создавало «ветродуи» — долины, в которых северные ветра находили прямую дорогу, и дули непрерывно и мощно. Именно в таких долинах строились ветростанции для получения механической энергии, питавшей города и заводы.

От каждой мачты расходились тросы, ведущие к сложным конструкциям из вращающихся колёс. Ремни, тросы и цепи опутывали всю долину невероятно сложной, точно рассчитанной паутиной, непрерывно дрожащей — и стягивающейся пучками к начальным опорам. Здесь был исток Магистрали, реки механической энергии, текущей через цепь башен по ременной передаче в Анкервилл. К подножиям белоснежных мачт лепились скопления бараков и лачуг; по эстакадам сновали юркие вагонетки.

И над всем этим разносился яростный вой ветра, пойманного в ловушку лопастей.

Наблюдать за этим было всё равно, что следить за стаей птиц или бабочек. Зрелище потрясло и заворожило Коула. В какой-то момент его взгляд зацепился за неподвижный участок — целый ряд ветряков застыл и не вращался. Это привлекало внимание, как пятно спокойствия от разлитого масла на ряби волн… Но тут горный отрог заслонил от них Долину, и отсёк шум ветра.

— «И в сей долине был великий бой», — нарушил молчание Баргудо, — «и смерть богатую снискала жатву. Куда ни глянь, биенье птичьих крыл — то вороньё на пиршество слетелось».

— Вы так странно говорите, — заметил Рин. — Совсем не как, э… — он замялся.

— Не как грязный бродяга? — лукаво подсказал Баргудо, и усмехнулся. — Ну, не красней, дружок! Пристал стыда румянец деве юной, не отроку, что мужеством силён! — У Рина даже уши заполыхали.

— Ты проницателен, как подобает Джентльмену-путнику. Вы, юноши, делите кров с бывшим первым трагиком Хорбургского Театра!

— Вы что, артист? — не поверил Коул.

— Актёр. Да, было время, когда Р. Дж. Баргудо услаждал речами не случайных попутчиков, и не горстку работяг, — бродяга вздохнул, — а восхищённые толпы в зале. О, какой был зал! Какие люстры! Они парили под потолком, будто города из звёзд. А за сценой — ряды лиц, уходящих в полумрак…

Коул бывал в театре несколько раз, и особо не проникся. Он больше любил стереопьесы, где в луче фонаря на стене сменялись под музыку рисованные кадры с приключениями героев. А теперь, выходит, перед ним был один из тех, кто выходил на сцену в маске.

— Театр, — с тоской повторил Баргудо. — Он был на самой границе Птичьего Города, района в Хорбурге, где селилась богема. Художники, певцы, актёры, поэты. Ах, видели бы вы те улочки в ласковых вечерних сумерках, мансарды в цветах; а какой шоколад подавали в «У колокольни»!.. А театр был их посольством вдохновенных безумцев в мире деловых людей. Лучшие художники расписали его своды, скульпторы украшали лепниной и резьбой. Какие давались представления! Поверите ли, мы даже играли пьесы Былых Времён.

— Правда? — оживился Рин. — Я слышал, их почти не разрешают!

— До нас дошли лишь крохи культуры Бывших. И, конечно, многое пришлось переписать: в тех пьесах речь шла о странах, что давно исчезли. Уж нету ни народов тех, ни стран — все канули в объятия забвенья… И всё равно, публика рукоплескала. — Баргудо оживился. — Мы ставили «Анкервилльского Цирюльника», и «Рельсоход «Желание», и «Трёхсекундную оперу». В «Клепсипольском купце» я играл Шейлока Холмса, сыщика, чью дочь похитил бандит! «Я — гончая, напавшая на след: в грозу и дождь настигну негодяя, и плоть его клыками вырву я!». Ах, Кия Севилла в роли Джессики была несравненна. Зал рыдал… — Бродяга умолк.

— А потом? — решился спросить Рин.

— А потом всё кончилось, — тихо ответил бродячий трагик.