Читаем Князь Ядыгар полностью

Набранных сначала Исой матерых воинов за тридцать пришлось отправить по домам, выдав им по паре монет и несколько цветистых восточных пожеланий. Эти матерые коренастые мужики с косой саженью в плечах с таким презрением посмотрели на выданные им мушкеты и с такой любовью на свою неизменные луки, что я понял – из них мушкетеров не сделать. Огнестрел для них был и навсегда останется дорогой, неудобной игрушкой, от которой в реальном бою толку никакого.

Пришлось тогда набрать безусых парней, что за княжескую милость, крышу над головой и обещание щедрой платы были готовы горы свернуть. Не особо отягощенные грузом воинского опыта, будущие стрелки с восторгом принялись за обучение. Правда, не все у них получалось.

– Курок, мать вашу! Почему курок не взвели?! – первые трое из десятка никак не могли заполнить последовательность команд для стрельбы из мушкета. – Курок! Щелкнул и все готово! Теперь патрон! Я сказал, патрон из сумки! Вот, отсюда, с боку! – теперь уже тупила середина строя, нервно шаря в поясной кожаной сумке со снаряженными боеприпасами – бумажными цилиндриками с порохом и свинцовой пулькой. – Вот он! Вот! Взяли и кусаем жопку! Куда! Б...ь! Жопку кусаем! Самую малость! Ты что жрешь? Выплюнь!

И так продолжалось с утра и до вечера. Пытаясь довести выполнение всех этих команд до автоматизма, к концу срока я сорвал голос и мог всего лишь сипеть. Пришлось ставить рядом с собой Ису и уже с помощью его рычания и увесистых «лещей» командовать будущими мушкетерами.

Ночью, когда я без сил вваливался в свой шатер, этот безумный марафон вновь продолжался. И, к сожалению, моими напарниками в нем были не жаждущие ласки девы, а бумага, вонючий клей, порох и свинцовые пульки. Снаряжение эрзац-патрон доверить было просто некому, ведь от их качества зависело буквально все. При этом любая мелочь, любое отступление от качества – недовес или перевес пороха, слишком толстый бумажный патрон или большой калибр пульки-шарика – превращали мой скорострельный мушкет в самую обыкновенную дубину в лучшем случае. В худшем же случае мушкет мог взорваться, превращая своего стрелка в одноглазого или однорукого калеку.

Словом, к сроку я едва успел. Потеряв пяток килограмм живого веса и едва не заработав нервный тик, мне все же удалось выставить на царский смотр десять чудо мушкетов, снаряженных и стрелками и боеприпасами,

Узнав о выполненном поручении, Ваня едва не расцвел и сразу же повелел своим рындам найти подходящее место, где можно было бы без лишних глаз и ушей испытать скорострельные мушкеты. Как оказалось, на этой встрече Иван Васильевич хотел не столько посмотреть на мое чудо оружие, сколько выпытать, наконец, от меня виновных в смерти его матери. Видит Бог, я все время с нашей первой тайной встречи как мог откладывал и откладывал этот разговор, понимая, что во многих деталях этой средневековой трагедии просто «плаваю». В добавок ко всему этому, не прекращал строить козни и мой «старый друг» Курбский. Не знаю как ему это удалось, но Иван Васильевич перенес «божий» поединок в Москву следующими словами. «Сейчас не время кровь добрых царских слуг проливать. В град Москов приедем и под ликом Богородицы помолимся. Позже можно и ратиться...».

И вот наступил тот самый день... Иван Васильевич, поерзав, удобно расположился на мягкой кошме, брошенной на толстое ложе из срезанных веток. Я сел рядом. Разговор о матери Вани намечался непростым и совсем не требовал свидетелей. Ведь еще не все виновные в том отравлении сгинули во мраке вечности.

– Реки княже всю правду, как на духу. Вот тебе крест, – он вытащил из–за пазухи массивный нательный крест и приложился к нему. – Не буду гневаться. О матушке, покойнице, лишь все хочу разузнать.

«Эх, Ваня, Ваня, а что тебе рассказать-то? Слухи? Байки историков?». О той довольно «мутной» истории смерти его матери, Елены Глинской в тридцатилетнем возрасте я слышал мельком от своего наставника, Гельского Петра Федоровича, достаточно известного в московских кругах антиквара. Будучи настоящим кладезем всяких старинных историй и исторических баек, он нередко делился ими со мной. Про внезапную смерть матери будущего Ивана Грозного, Гельский поведал мне, когда мы вместе с ним готовили к продаже для некого толстосума одну средневековую икону, которая, как раз и датировалась первой третью XVI в. Рассказ его тогда с красочными примерами, ярко прописанными историческими образами очень мне впечатлил меня, «сопливого» искусствоведа. Как сейчас помню его густой, чуть надтреснутый голос, рассказывающий о самодурстве молодой литовки Елены на царском престоле, о недовольстве родовитых бояр притеснениями со стороны любовника царицы, о глубокой традиции отравления и т. д. «Да-а, история с нехорошим душком, тем более если все это на сто процентов правда... Что-ж придется делиться чем знаю. Назад уже не сдашь. И так Ваня ждал слишком долго...».