Читаем Кирилл и Мефодий полностью

Дети знали, — хотя бы по житию Димитрия Солунского, часто слышанному и в храме, и дома, — что святой покровитель не раз и не два, уже по кончине своей, чудесным образом оберегал город от нападения славянских полчищ. Но, глядя на эти мирные селения, на краснолицего пахаря, сонно ступающего за двумя волами по глубокой борозде, на отроков, расторопно относящих камни, вырванные ралом, к межевой полоске, на пастуха, что стоит древесным изваянием в тени соломенной шляпы, упёршись грудью в свой посох и устремив воспалённый взгляд выше овец, волков, и гор — на свежее невинное облачко, — глядя на этих труждающихся простолюдинов, непросто было вообразить, что их деды или прадеды гоготали и выли когда-то под стенами города, потрясая в руках кожаными щитами, рогатинами и дрекольем.

В описании чудес святомученика Димитрия были даже названы племенные имена тех варваров, нахлынувших на Македонию откуда-то с севера или с востока. Там были дрегувиты, белегезиты, баюниты, берзиты, сагудаты…

Может, их и нет уже давно на свете — племён с такими дико звучащими именами? Нет, оказывается, остались они, уцелели, пусть и не все. Дрегувиты осели на землях к западу от Солуни, в окрестностях города Вереи. Южнее их, в Фессалии, у подножий Олимпа облюбовали себе пристанища белегезиты. Сагудаты, что пришли сюда вместе со славянами, но относятся к какому-то другому языку, также расселились к западу от Солуни. Обитает славянское племя и в долине Струма: этих зовут смоляны или смолены. И живут они здесь тоже давно, потому что ещё император Юстиниан II приходил на Струм усмирять и крестить славян, а с того похода уже минуло два ста и ещё полета годов.

Но ведь сколько бы они тут ни жили, а когда-то их всё же не было? Не слыхали о них ни во времена Гомера, ни в век Александра Македонского, ни при императорах-римлянах. Где они были тогда, когда здесь их не было?

Как много вопросов и как мало всегда ответов! И чем больше живут люди, тем вопросов прибавляется. Что за притча?

Откуда же пришли все эти славяне? Почему они так зовутся? Почему то и дело старые греки звали их, да и нынешние зовут скифами? Каким образом из воинственных, разбойных они стали мирными, незлобивыми? Почему кочевники-болгары так быстро перенимают язык славян, их имена, их обычаи? Чем это славяне так приманили их к себе, что болгарский воин почитает за честь жениться на славянке? Ведь те и другие — язычники, и болгары прикочевали сюда позже славян, и вот теперь, без всякой войны друг с другом, они вступают в какой-то непонятный для ромеев большой семейный союз.

Но поглядим на ту же панораму не глазами любознательных сыновей друнгария Льва, а из своего далека.

Ещё от стародавних греков и римлян, от Гомера, от Геродота, от Платона с Ксенофонтом, от Горация, Тацита и Страбона унаследовали ромеи страсть к узнаванию племён и народов, населяющих землю. От них же, великих старцев Античности, передавалось представление о том, что греки, а затем и римляне, и ромеи пребывают в самой сердцевине обитаемого мира. Те же, что на окраинах, в баснословной отдалённости от этой обласканной солнцем середины, — чем дальше, тем дичее. Но их на удивление много, и красочной дикостью своих имён, обличий и обычаев они оплетают, как гирлянды, чело срединного мира.

Героям Гомера, приплывшим к земле киммерийцев (Керченскому проливу), показалось в ознобной оторопи, что уж здесь-то солнце никогда не пробивается к земле сквозь тучи. Мрачнейшее место на свете!

Геродот по тому же Понту доплыл чуть дальше — до Днепровского лимана, до Ольвии, видел и описал живых «царских» скифов-кочевников, наслушался легенд о скифах-землепашцах, что обитают к северу от кочевых, о гипербореях, прозябающих где-то в ледяном мраке, о людях одноглазых и людях совершенно лысых, но легендам этим не очень поверил. Всего же в своей «Истории» он описал, пожалуй, не одну сотню разных племён, так что венец из этих имён, благодаря

Геродоту, стал необыкновенно пышным и цветастым. Иногда исследователи Геродота недоумевают: как при всей своей неистощимой этнической любознательности он проглядел на Ближнем Востоке или в Вавилоне племя евреев? А мы добавим: как это он проглядел в Северном Причерноморье предков славян, не догадавшись, что под общим именем скифов тут могли жить народы, вовсе не связанные друг с другом ближним родством?

Средиземноморский центризм, отягощенный имперскими амбициями, передался от Античности и византийцам. Не будем их судить за это слишком строго. Сосредоточенность на своём, на самом близком врождена любому человеку и сообществу. Чужое, стороннее, дальнее всегда представляется источником опасностей, страхов, неуюта и холода. Но и постоянным возбудителем любопытства к роскошному многообразию жизни. В имперском самочувствии ромеев, несмотря на то что они принадлежали уже христианскому миру, оставалось слишком много от римского языческого высокомерия, декоративности, античного европоцентризма. К государствам-соседям и соседним народам продолжали относиться с практическим приглядом: полезно? неполезно? опасно или нет?