Читаем Кипрей-Полыхань полностью

Сердце у Насти Никитичны билось на всю улицу — самой не заснуть и как бы кого не разбудить. Девушка прошла мимо дома бабы Дуни, в низину, к реке. Села над обрывом, свесила ноги. Сверху в темноте речка была похожа на серебряную ложечку: круглый омут, длинная протока, а небо как чаша. Бери ложку и черпай. Коростель скрипел в клеверах. Ни ветерка, ни рокота мотора, ни гула фабрик. На плечо Насти Никитичны облокотилась теплая дрема, и вдруг воздух колыхнулся, две птицы прошли низко совсем, улетели за реку, во тьму трав.

Настя Никитична вскочила: уж больно велики птички, схватят — пискнуть не успеешь.

— Не пугайся!

Тут уж Настя Никитична ойкнула.

— Да это я, Финист.

Парень поднялся с земли и загородил полнеба.

— Ты не подумай чего! Для обережения твоего позади шел.

— Спасибо! — Она показала в ту сторону, куда улетели огромные птицы. — Ты видел?

— Видел.

— Что это?

— Летают…

— Кто?

Финист помялся, подошел, поглядел ей в глаза.

—Ты не бойся. Ты ничего у нас не бойся.

— Я не боюсь. Только уж очень большие. Кто это? Может, это и есть ведьмы?

Финист тихонько засмеялся:

— Скажешь тоже! — И неловко переступил с ноги на ногу. — Я тебя только сегодня увидел, а без тебя уже свет не мил.

— Ты не хочешь отвечать на мой вопрос? Это опасно?

Он взял ее за руку и приложил ладонь к своей груди.

— Слышишь? Стучит! Никогда так не стучало! — Он перевел дух и опять странно как‑то поглядел ей в глаза. — Этого делать старики не велят, но я взял их для тебя.

Он из‑за спины достал два огромных, тускло сверкнувших крыла. Они были скреплены ожерельем.

— Надень.

Она, завороженная, надела ожерелье. Финист поднял руки, и она увидала — у него тоже крылья. Огромные, посвечивающие небом.

— Полетели!

Ей бы удивиться, но она послушно взмахнула руками, крылья за спиной колыхнулись, и земля ушла из‑под ног. Она еще раз взмахнула руками и увидала: речка всего–навсего серебряный поясок.

Финист был рядом.

Ложись на воздух грудью, ноги подними, руки раскрой — нас понесет ветер.

И ветер нес их, покачивая, и вдруг увлек, закружил.

— Не бойся, сказал Финист. — Ветер шалит. Я в детстве любил в воронки нырять.

Настя Никитична боялась спугнуть словом чудо, но тут она вспомнила детишек, летавших в лес по грибы, и спросила:

— А ваши дети могут без крыльев летать?

— Все могут без крыльев.

— А зачем же тогда…

— Это крылья любви…

Финист сказал это и кинулся в небо. Он сложил крылья — так прижимают руки к телу, когда прыгают солдатиком, но не падал, а летел к звездам.

«Разобьется!» У Насти Никитичны сердце замерло, забилось, снова замерло. Спуталось все у нее в голове: вверх ведь летит, не вниз… Но дело было не в том. Спасать нужно милого. Она не знала, как его можно спасти и что ей нужно сделать, чтобы не остаться здесь, у земли, в одиночестве. Она тоже сложила крылья, потянулась вся. И поняла — летит. Тихий воздух стал ветром, давил на лицо. Она летела сначала зажмурив глаза, а когда решилась открыть их, увидала скопище звезд, неподвижных, сияющих каждая сама по себе. Настя Никитична не видела Финиста, и это было такое одиночество, какого она и представить себе не могла. И вот тогда сердце ее облилось теплой кровью, ей захотелось, чтобы Финист был рядом, чтоб она, похолодевшая от полета, ужаса и одиночества, могла бы прижаться к нему, сильному, теплому и доброму, чтобы только не одной, чтобы он заслонил хотя бы половину этой бесконечности.

— Финист! — закричала она в отчаянье и тотчас увидала черное, мчащееся к ней то ли для того, чтобы погубить, то ли для того, чтобы спасти. Этот черный шар вдруг размахнул над нею крылья, и она перевела дух. — Финист! — прошептала она, и тоже распахнула крылья, чтоб не пролететь мимо, не потерять.

Они парили над спящей землей.

— Финист, мне холодно! — осмелилась она пожаловаться.

Он подлетел ближе.

— Дай мне руку. Сложи крылья.

Он обнял ее и понес к земле.

В низине прятались белые туманы. Светились открытые окна озер.

— Всю ночь бы вот так, — сказала она.

— Нельзя, — покачал головой Финист. — На землю пора. Если кто узнает о нашем полете, мне несдобровать.

— Ах, Финист! Финист!

— Что?

— Просто Финист. Нет имени лучше твоего.

Они опустились у реки. Он снял с нее крылья.

— А я без них смогу? — спросила Настя Никитична.

— Потом, может быть, — ответил он уклончиво. — Я отнесу крылья.

— Когда я тебя увижу?

— Завтра.

— До завтра, милый.

Финист взлетел и пропал в темноте.

«И все это — один день жизни».

Настя Никитична бежала по тропе к дому и повторяла:

— День жизни! День жизни!

* * *

Утром баба Дуня сказала:

— Кузьмы и Демьяны пришли — на покос пошли.

А тут и постучали в окошко:

— К правлению!

Баба Дуня чаек дохлебала, новую шаль на плечи разметала.

— Ты‑то пойдешь? Тебе не обязательно, не колхозница, чай.

— Не колхозница, но ем, пью с вашего стола! Пошли вместе.

Возле правления толпился народ. Вышел председатель на крыльцо.

— Ну вот, товарищи, и по старому стилю — июль. Как говаривали деды: «В июле хоть разденься — легче нет». За работу.

— Баба плясала, да макушка лета настала, — поддакнула Мудреевна.