Читаем Кипрей-Полыхань полностью

Вел он легко, но почему‑то против движения, затейливо петляя. Завел в дальний угол. Тут от стены отделился парень и тихонько похлопал в ладоши.

— Прошу, — уступил партнершу веселый кавалер.

Новый кавалер, едва коснулся Настиной талии, так тотчас и сбился с такта, замер, побагровел, отвернулся и все шевелил огромными плечами, чтоб вступить. Ринулся раньше музыки и опять встал.

— Что‑то это?.. — сказал он, готовый убежать и оглядываясь в поисках друга.

Настя Никитична сама потянула его в танец, впрочем не пытаясь водить, и у парня вдруг дело пошло. Он был высок, грузен, не толст, а грузен от тяжести мышц на спине, на груди, на плечах.

— С вас можно Илью Муромца писать! — сказала Настя Никитична.

Партнер пошевелил мохнатыми бровями, раздумывая: улыбнуться или как? Улыбнулся.

— Ну да уж… Возили тут меня на соревнования: один срам вышел. Штангу‑то ихнюю я поднял. Поболе ихнего поднял, а только не так, как нужно. Баранку закатали.

— Спортсмены годами тренируются.

— Ну и пускай их! Не дело это — пупок из‑за гонора рвать.

Тут музыка вдруг кончилась. Федорова что‑то сразу объявила, но все пошли из клуба на улицу.

— Вы с нами или как? — спросил неудачливый штангист.

Настя Никитична поглядела на него, не понимая.

— Мы на посиделки. Товарищ Федорова туда не ходит, может, и вам будет скучно.

— Я с удовольствием!.. — вспыхнула Настя Никитична.

— Верунька! — остановил парень скользнувшую мимо девушку. — Возьмите вот гостью. Она с нами хочет.

— Правда? — обрадовалась Верунька.

Подхватила Настю Никитичну под руку, потащила в девичий табунок.

* * *

Ночь была тихая, луна еще не взошла. Смутно белели рубашки парней, уходящих во тьму. Они что‑то переговорили между собой, примолкли, и вдруг грянула песня. До того прекрасная и совершенно незнакомая, что Настя Никитична остановилась, и табунок смешался на миг.

— Ах, простите, простите! — быстро извинялась Настя Никитична, боясь пропустить слова песни. Ей уже казалось, что она эту песню знала, а может быть, и пела, и в то же время ей было понятно, что нет, никогда она этой песни не слышала, да и слышать не могла.

— Девушки! — окликнула Верунька табунок. — «Младу»!

Запели дружно про свое, девичье:

Парни бросили первую песню, грянули другую, забивая девичьи голоса:

Девушки переждали и допели свою песню до конца:

Настя Никитична шла с певуньями в ногу, притихнув, как неумелая квакушечка. Слезы стояли у горла. Она радовалась, что девушки поют самозабвенно, не тревожат ее, молчащую, не видят ее непутевых, все же пролившихся слез. Ей показалось, что она вернулась из дальнего путешествия на родную землю, к родным людям…

Околицей вышли к большому, погруженному во тьму дому. Верунька оставила Настю Никитичну, побежала куда‑то, цепочка рассыпалась.

— Ключ на месте! — раздался голос Веруньки.

Дверь в дом отворилась.

В горнице пахло мытыми полами и восковыми свечами. Под потолком жеманилась затейливая люстра в пять рожков, но девушки, как и их бабушки, жгли свечи.

Рассаживались на лавках вдоль стен — занимали место — и стайками убегали на другую половину дома.

— Никогда, говоришь, не была на посиделках? — спросила шепотом Верунька.

— Не была. Спасибо, что взяли.

Верунька поглядела на Настю Никитичну, оценивая, и осталась довольна.

— Ты пригожая. Тебя сразу полюбят. Да уж и полюбили, видно.

— Илья Муромец, что ли? — засмеялась глазами Настя Никитична.

— Какой Илья? Финист.

— Это большой такой? Который танцевал плохо?

— Подожди! — сказала Верунька обиженно. — Ты сейчас поглядишь, как он танцует.

— Феникс ясное солнышко? — удивилась Настя Никитична.

— Финист! — поправила Верунька и немножко отвернулась.

— А почему Федорова на посиделки не ходит?

— А это для нее пережиток! Мы ее раз позвали, а больше — ни! — Верунька вопросительно и не без вызова поглядела Насте Никитичне в глаза: еще неизвестно, мол, что ты скажешь.

В горницу вернулись девушки, бегавшие на другую половину дома, в сарафанах, в кокошниках, в башмачках. Цветы по подолу сарафанов чистым золотом шиты, жемчугом. На кокошниках узоры выложены, опять же жемчугом.