Читаем Хранить вечно полностью

Миловидное личико изображало, как умело, высшую меру страдания.

Австриец Перн, с возвышенной душой и твердыми принципами, поклонник Маркса и поэт, не устоял перед чарами синеокой Марии. Он ходил за ней по пятам и нашептывал нежные слова.

Она внимала ему с наигранной холодностью, а он, объясняя неудачи плохим знанием языка, с немыслимым акцентом жаловался попутчикам на ее равнодушие.

Но причина его неудач заключалась не в языке и не в холодности Марии. Она вовсе не собиралась беречь сердце для маленького щуплого Бергута, боготворившего жену и с трудом упросившего ее приехать к нему на Север.

Главбух отделения Госбанка при Колымском управлении «Цветметзолото» мало устраивал Марию, так же, как и чудаковатый техник Антон Перн.

Хорошо бы закинуть сеть на такую влиятельную и представительную особу, как Берзин!

Кое-что было и в снабженце Каце. Он мог доставать все из-под земли. На такое, по его словам, были способны лишь двое: господь-бог и Кац.

Притаскивая откуда-то снедь, которую можно было купить разве только в «Торгсине»[29] и только на золото, он щедрой рукой волшебника распределял все между попутчиками.

— Это же из «Торгсина»! Откуда у тебя золото, Кац? — спрашивали у него.

Саша торжественно указывал на лоб:

— Полный порядочек, граждане. Питайтесь! Верьте мне: пока с вами Кац, не пропадете. И никаких разговорчиков!

— Все-таки откуда достал?

— Кац сказал — значит, все. Значит, он достанет. Кац знает секрет!

— Что за секрет?

— Блат, граждане. Есть такое слово. Кац умрет, а блат останется.

И, распределив кульки и свертки, он снова катился куда-то в бобриковом полупальто, неистощимый балагур и фокусник.

Говорили, что за коммерческие «махинации» ему не раз приходилось «исповедоваться» перед Берзиным. Но Эдуард Петрович знал, что натура у Саши Каца щедрая и для себя он не нажил ни гроша.

Может быть, поэтому доверил ему Берзин должность снабженца и прощал проделки, которых не прощал никому.

…Владивосток встретил экспедицию почти летней погодой, хотя был уже конец декабря. Лишь по вечерам свежий ветер приносил туман от скалистого Чуркина мыса и небо затягивали тучи. К утру оно снова становилось ясным, и люди ходили без пальто.

Над Золотым Рогом плескались флаги кораблей. По кривым улицам, карабкавшимся на сопки рядами вздыбившихся щербатых домов, сновали извозчики с фонарями на левой стороне пролеток, китайские ломовики с упряжью без дуги.

Шагали с наспинными носилками кули. Кореянки в больших платках несли привязанных за спиной детей, поглядывавших любопытными глазенками, блестящими, как сливы после дождя.

На Ленинской улице заливисто щелкали искусственные китайские соловьи.

Бойкие продавцы продавали на Семеновском базаре устриц, усатых трепангов, морскую капусту, крабов и плавники акул. Здесь же торговали водяными лилиями, разноцветными бумажными фонарями и игрушечными драконами.

В частных харчевнях и чайных пахло капустой, сосисками, пирожками, пончиками и кофе с цикорием.

А на толкучке, к которой вела липкая, грязная улица, у таких же торговцев можно было купить все, что угодно: от резиновых подошв до самурайских ржавых мечей.

Дальстроевцы разместились в гостинице «Золотой Рог», в сравнительно чистом районе города. Там друзьям все показалось комфортабельным: и неширокие лестницы, покрытые дорожками, и шумный ресторан, и тихие номера.

На другой день в гостиницу пришли моряки Совторгфлота, вернувшиеся из рейса в Нагаево, и рассказали страшные вещи о Колыме.

По их словам, в колымской тайге, куда не доходили оленьи транспорты, люди гибли от голода и цинги, а на побережье бухты Нагаева разный сброд пропивал продукты, растащенные со складов, и золото из тайги. Слухам не хотелось верить.

— Цели это на самом деле так, — говорил друзьям Порфирий Григорьев, ставший парторгом экспедиции, — то мы с Берзиным наведем там порядок.

3

Курьерский пришел в Иркутск вечером. Когда Берзин и его спутники вышли поразмяться на перрон, в лицо ударил крепко настоенный сибирский морозец с ветерком. Сразу побелесели длинноволосые и длиннополые собачьи шубы и дохи. Припудрились и стали жесткими усы и бороды. Они были теперь почти у всех дальстроевцев — спутников Берзина.

И Эпштейн — начпефеэс, как теперь величали его по должности, и помощник директора Дальстроя Балынь, и главбух Рылов решили отпустить себе бороды. Все, кроме начальника медсанслужбы Пуллерица.

Начальник медслужбы стойко сопротивлялся искушению и сейчас расплачивался за это. Он то и дело оттирал сухим снегом одеревеневший подбородок и белые пятна на щеках.

В отличие от приезжих привычно чувствовали себя встретившие поезд сибиряки, суетившиеся на платформе с узлами, мешками и тюками. Им ничуть не уступали люди с кожаными чемоданами, саквояжами и рюкзаками, разговаривавшие по-английски, а одетые как коренные жители этих мест.