Остались за кормой здания бумажной фабрики с высокими дымящими трубами, корпуса целлюлозного, механического, лесопильного и других заводов, скверы Красновишерска, лесная биржа.

Берзин и Алмазов стояли у борта и с грустью смотрели на проходящие мимо берега.

Эпштейн, одинокий и сумрачный, сосредоточенно разглядывал двойной пенный след, быстрый и необратимый, как прожитые годы.

Женщины окружили Апина, с которым было интересно поговорить: он был словно начинен захватывающими историями и охотно рассказывал обо всех, кроме себя и Берзина. Но Ольгу не оставляла надежда вызвать его на откровенность.

Вскоре ушел Коган, сказав, что его хотят простудить, а вслед за ним в кают-компанию двинулись и остальные пассажиры.

В кают-компании к Ольге Николаевне подсел австриец Антон Перн. Этот молодой техник с безукоризненно правильными чертами лица, будто скопированными со скульптуры античного красавца, познакомился и подружился с Алмазовыми на Вишере.

Ольга знала, что он коммунист, участник восстания Шуцбунда. На редкость душевный человек, он был интересным, умным собеседником, хоть и говорил по-русски с немыслимым акцентом.

Он заметил, что у Ольги, кроме духовной близости, есть что-то общее с Эльзой во внешности, и теперь его это особенно занимало.

— Мадам Алмазова! Вы очень хороши и очень похожи на мадам Берзин… Я хотел, чтобы вы мне признались: вы сестры?

— Почему вы так думаете, Антон Густавович?

— Все — простые, только мадам Берзина и вы аристократки.

Ольга смеялась, разубеждала Перна, но разубедить его было невозможно.

И не только он, но и другие говорили Ольге то же самое.

Антон Перн был романтиком по натуре и решил вместе с Берзиным ехать на Колыму…

Глава ВОСЬМАЯ

1

Нигде так не думается, как в поезде, идущем через всю Сибирь. Уже к половине пути в долгие дни все увидено через оконный глазок, оттаянный горячим дыханием: бесконечная седая тайга и унылые замерзшие болота. Нахохлившиеся под снеговыми шапками осиново-березовые леса и необъятная снежная равнина Барабинской степи. Ощетинившиеся темным хвойным редколесьем сопки и серые в снежных заплатах гольцы — отроги Саянских хребтов.

Прошумели простуженными паровозными гудками, сиплыми голосами носильщиков и разноголосым гомоном вокзалы Свердловска, Омска, Новосибирска, Красноярска.

Перед глазами прошло полстраны, и ничего не пропущено даже ночами, если они бессонны, если гонит с пружинного ложа к окну ноющая боль в спине. Сыграны десятки вистов преферанса, десятки партий в «козла» и шахматы с попутчиками, о которых тоже знаешь все.

И неизбежно на полпути или раньше наступает время, когда хочется остаться наедине с собой и подумать о той половине жизни, которая уже прошла, и о той, что еще предстоит.

Думы, думы… Видения прошлого и предстоящего проносились перед Берзиным, как кадры нескончаемой киноленты. Поезд все дальше уносил его от мечты о любимом искусстве, о так и не созданных полотнах, об Академии архитектуры и прекрасных светлых городах, которые он мечтал строить по своим эскизам и планам.

Строить так, чтобы каждый город точно вписывался в природу… Найти бы такие краски и тона, чтобы они цвели и пели на полотнах.

Но пока об этом надо забыть. Он солдат партии и должен делать то, что нужно в первую очередь. Сначала — свободная жизнь, которую надо отвоевать. Затем заводы и дома, без которых нельзя жить и которые надо было строить. Потом бумага, которую покупали на золото, и, наконец, золото, которое так нужно стране…

Золото… Сколько легенд и песен создано о тебе и сколько крови и трагедий впитал твой призрачный, красновато-желтый блеск! В тебе и застывшие брызги солнца, и распаленные низменные страсти.

Где теперь авантюрист и ловец счастья Рейли, который хвалился, что купил полковника Берзина, за золото купит полмира и полмира продаст? Так и не нашел золотого счастья: его настигла советская пуля.

Где его московский шеф Локкарт, державший в руках концы запутанного клубка заговорщиков, в котором сплелись нити английской, французской, американской и других разведок?

Получил пощечину, звон которой раздался по всему миру, и удалился на покой. С тех пор о нем ничего не слышно, хотя сорок пять — не такой уж преклонный возраст, а энергии у него хоть отбавляй.

Наверное, уединился после неприятных потрясений в загородной вилле и сочиняет мемуары — бесплодные раздумья о том, что не сбылось. И не вспоминает больше о своих угрозах.

В восемнадцатом стокгольмские и берлинские газеты писали, что Локкарт найдет способы и средства свести счеты с Петерсом, Берзиным и всеми латышами за то, что они так подвели союзных дипломатов.

Кто-кто, а Берзин хорошо знал, что Локкарт и его сообщники не отличались щепетильностью в выборе средств. И изворотливости у них всегда хватало: одна авантюра проваливалась — затевали другую. Гнали с парадного входа — проникали через черный. Выгоняли изо всех дверей — лезли в окна и щели.