Читаем Хранить вечно полностью

Мимо внимания сторонних наблюдателей прошло лишь то, что после рабочей смены частыми гостями в бараках были коммунисты-агитаторы, приходившие по поручению парткома. Не забывали захаживать сюда профсоюзные и комсомольские активисты. И тогда уставшие за смену люди без сожаления отрывали от своего отдыха часок-другой, чтобы поговорить и поспорить обо всем, что их волновало, — от жгучих международных проблем до животрепещущих вопросов быта. А когда разговор заходил о строительстве, не было недостатка в критических замечаниях, предложениях и советах, почерпнутых строителями из опыта прошлых строек.

И если на очередном партийном собрании заходила речь о тугих узлах строительства, об его узких местах, о внедрении новых методов работы, то именно этот опыт помогал принять правильные решения. И рядовые ощущали свою причастность ко всем заботам руководителей, видели, что к их замечаниям, предложениям, советам прислушиваются, что благодаря им все изменяется к лучшему.

Многие из строительных новшеств, удивлявших немцев, появились на Вишере после того, как приехал сюда необыкновенный человек. В любую погоду, днем и ночью видели его на строительных площадках. Жилистый, подвижный, в очках и с тростью, с седеющей бородкой клином, он походил на Калинина.

Кое-кто говорил, что начальник строительных работ ВИШХИМЗа Владимир Дмитриевич Мордухай-Болтовской знал Михаила Ивановича с детства.

Другие утверждали, что Мордухай-Болтовской был сыном сановного царского генерала. Но никто не знал, верны ли слухи, даже Алмазов, от которого у Берзина не было тайн, даже всезнающая Ольга.

Лишь Берзину и жене инженера Мордухай-Болтовского Антонине Николаевне было известно, что слухи не так уж далеки от истины. Владимир Дмитриевич бережно хранил вместе с послужным списком, начатым в 1909 году, после окончания Петербургского института инженеров путей сообщения, официальную бумагу с гербовой печатью.

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Владимира Дмитриевича Мордухай-Болтовского я знаю много лет и вполне рекомендую его как опытного инженера и честного работника.

Рекомендацию от имени главы Советской власти получил сын генерала и племянник сенатора Российской империи, потомок родовитых бояр Мордухай-Болтовских.

Владимир Дмитриевич сразу обратил на себя внимание великолепной эрудицией и был прозван ходячей энциклопедией.

Вряд ли среди молодых инженеров и техников под началом Мордухай-Болтовского были более подвижные и энергичные, трудолюбивые и выносливые, чем он сам, крупный специалист, принесший на Вишеру опыт многих строек.

Беснуется, бывало, лихая метель или трещит от свирепых морозов сосновый лес, а Мордухай-Болтовской, подняв бобровый воротник, ходит весь день из конца в конец стройки. Ходит, опираясь на неизменную трость, и протирает замерзшие очки.

Ходит и все проверяет, как идут работы в организованных им тепляках, хорошо ли схватился бетон и не замерзли ли трубы отопления.

Бывало, зальют все кругом беспросветные осенние дожди, а он все бродит по объектам в вымокшей кожаной куртке… Домой, в барак, где ожидала его Антонина Николаевна, заглядывал он лишь перекусить или переменить насквозь промокшие сапоги.

Интеллигента старой закваски выдавала разве только удивительная мягкость. Пораженный неожиданным холодком в тоне собеседника, он пристально смотрел на него, протирал очки и, подняв брови, произносил:

— Господь с вами! Разве что случилось?

А если замечал, что человек чем-нибудь удручен, обращался к нему встревоженно:

— Помилуй бог! На вас лица нет… Какое-нибудь несчастье? Или заболели?

…В последние перед пуском комбината дни Эдуард Петрович, осунувшийся и постаревший, еле держался на ногах, а Алмазов слег. Но никогда еще Ольга не видела мужа таким счастливым, как в день пробного пуска бумажной фабрики. Едва впервые загудел гудок, Завен поднялся с постели, худой и небритый, пригладил спутанные волосы, подошел к окну и закричал, как ребенок:

— Пошла! Пошла-а-а!

Ольга вспомнила слова Эдуарда Петровича: «Завен — это сокол».

Постоял Алмазов у окна и стал торопливо одеваться. Удержать мужа Ольга не смогла и пошла за ним на фабрику.

Огромный светлый зал бумажной машины казался храмом техники, и Алмазов, войдя, снял кепку. Машина поблескивала стальными бортами, чугунными валами и поражала восьмидесятиметровой длиной и недосягаемой высотой. Она чем-то напоминала океанский корабль перед большим плаваньем, и люди рядом с ней выглядели лилипутами.

Даже богатырская фигура Берзина казалась обыкновенной в холодном и светлом машинном царстве. Так же, как и Алмазов, Эдуард стоял перед ожившей махиной с непокрытой головой и все смотрел, смотрел на чудо.