Читаем Хранить вечно полностью

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ ЮГА РОССИИ

№ 553

гор. Екатеринодар, 26 марта 1919 года.

Приговором военно-полевого суда при Коменданте Главной квартиры от 18 сего февраля прапорщик Эдуард Берзин за то, что служил у начальника большевистского отряда Калнина, т. е. за преступление, предусмотренное 100, 108 и 108¹ статьями Уложения о наказаниях, по редакции приказа по Добровольческой армии 1918 года за № 390, присужден по лишении всех прав состояния к смертной казни через расстреляние.

По конфирмации, по ходатайству суда смертная казнь мною заменена четырьмя годами арестантских исправительных отделений с лишением всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ.

Деникин отменил тогда смертный приговор, ссылаясь на конфирмацию, хотя она была тут ни при чем. Кому-то из его английских советников это было выгодно.

И даже осенью девятнадцатого, когда деникинская контрразведка хорошо знала, что осужденный Берзин со своим дивизионом осмелился пойти против самого Деникина в рядах Латышской дивизии — ядра ударной группы Калнина, громившей деникинцев под Орлом, измененный приказ остался в силе.

…10 января 1932 года «Сахалин» начал рейс. Чайки провожали дальстроевцев гортанными криками — надрывными, стонущими.

Все пароходы — и советские и иностранные — отдали салют басовитыми гудками. Капитаны северных морей твердо соблюдали неписаный закон Золотого Рога.

Советские салютовали с гордостью. Иностранные — с уважением. Английским, американским, японским и норвежским морским волкам плевать на политику! Им нет дела до того, что говорят об этих красных. Они верны морским традициям и воздают должное храбрости, кто бы ее ни проявил — хоть красные, хоть черные, хоть сам дьявол…

Поход начался прекрасно. Природа благоприятствовала «сахалинцам», как они себя сами окрестили на борту корабля. Ветер утих, мелкая морская рябь и надраенные судовые медяшки сверкали и переливались под солнцем.

Все высыпали на палубу, смотрели на ласково-синее море и удивлялись необыкновенной погоде в январе.

Соловейчика это уже не удивляло. Двухнедельное пребывание во Владивостоке он использовал не только для осмотра достопримечательностей города. Он дотошно рылся в книгах и справочниках и теперь с уверенностью коренного жителя этих мест объяснял попутчикам, что во Владивостоке, как и во всем Приморье, бывают еще и не такие странности.

В городе две зимы: одна внизу, на главной улице, укрытой с севера горами, другая вверху, в Голубиной пади. На Ленинской — тепло и тихо. На Голубинке — мороз и ветер. Когда на правой стороне Ленинской зима, твердый снег, стужа, на левой — весна, ручьи.

— Ну, уж это ты, Соловей, травишь! — громыхнул Лапин.

Он уже потихоньку осваивал матросский жаргон, чтобы оправдать узурпированное звание, морской бинокль на груди, «краба» на шапке и галуны на рукавах капитанской формы, в которую он облачился по случаю выхода в рейс.

Видно, по этому поводу он успел перед посадкой заправиться «горючим» и проворно отворачивался к фальшборту, когда близко проходил Пуллериц.

Но от Яна утаить запах спиртного невозможно. Вздернутый нос начальника медслужбы уловил его немедленно, и круглолицый добродушный эстонец погрозил «адмиралу» кулаком:

— Имей в виду, ты у меня схлопочешь выговор от Берзина.

Пуллериц настойчиво регламентировал быт и распорядок дня участников экспедиции еще во Владивостоке. Тогда, однако, его предписания нередко ломались неожиданными обстоятельствами, гонкой, которую устроил Берзин. Теперь авралов не предвиделось, и врач решил установить строжайший режим работы, питания и отдыха на корабле. Ян вдохновенно поучал всех, как готовить себя к встрече с цингой и другими каверзами Севера. Он составил и ежесуточный рацион питания, скрупулезно рассчитав калорийность блюд. На корабле был введен санаторный график. Завтрак — в девять. Обед — в четырнадцать. Ужин — в восемнадцать. Чай — в двадцать один час.