Читаем Хазарский пленник полностью

Тимофею казалось, что князь недобр к Владимиру. Со стороны-то неприметно, но, когда он стал вхож в палаты, когда из гридня дорос до воина, подружился с молодым княжичем, уловил излишнюю строгость, проявляемую Святославом к сыну. Скуп князь на похвалы, скуп, а ударить словом иль пятерней приласкать — эт запросто. Перво Тимка боялся князя: ну как же, все ведают, нрав у князя пылкий, гнев страшный. Но однажды, ещё до Новгородского княжения, Святослав его же упрекнул, остановив в закутке, у лестницы, прихватил плечо и спросил:

— Ты почему своего князя не боронишь? А? Вчера я ему рёбра вправлял, а ты смотрел? Это как? Или забыл, клятва умному страшна, а глупому смешна? Ты Владимиру в верности клялся!

— Так ведь... князь батюшка... — лепетал Тимофей, не решаясь скинуть цепкую руку. — Куда ж против князя?

— Князя? — удивился Святослав. — Тебе сын князь, а не я! Мало ли старому придёт в голову? Будешь стоять тихой тенью? Эдак забьют дитя спьяну, и не стать ему владыкой. Думаешь, тебя опосля пожалеют? Сказано, доброго чти, а злого не жалей!

Стоял Тимофей и не знал, что молвить. В распахнутой рубахе, близко, видел стареющую кожу князя, загорелую клином на груди, собравшуюся в махонькие старческие складочки, примечал редкие седые волосы и даже на серебряной цепочке разглядел тёмный налёт, ибо и цепь с оберегом ветха, и думал, что стар уже владыка, сам не ведает, чего требует. Но с другой стороны, прав он, прав, случись что с Владимиром, всем дружкам головы не сносить.

От набега Владимира отговорить не сумели, да он разве кого послушает, вот и получили, вернувшись, вместо ласки и благодарности выволочку от князя. Грозился отдать тупоголовых в городскую стражу, ворота караулить да коровьи лепёшки сгребать, мол, на большее не способны.

— Вы что, совсем не мыслите?! — кричал князь, затворив крепкие двери в горнице, и зыркал из-под косматых бровей на горе соратников.

— Угнали десяток лошадей, а мне с хазарами свариться? Или сына выдать на посмешище, на покарание? Не для того я звал тебя с Новгорода, неужто не понимаешь!

В горнице пахло тушёной капустой на свиных рёбрышках да свежим квасом, но вместо хлебосольства и похвалы герои выслушивали попрёки. Дворовая девка сдуру сунулась стол протирать, спешила кормить юных ратников, но Святослав шикнул, и она исчезла, прищемив подол тяжкой дверью. Её участливый взгляд подтолкнул Владимира к неуместному упрямству: вздумал спорить с князем, эх, не ко времени!

— То не просто лошади! Сам знаешь! Без таких коней не будет войска. Вот я и решил...

— Ты решил?! А с кем посоветовался? Или эти надоумили?

— У меня своя голова на плечах! — вспыхнул Владимир.

— Одна на плечах, да и та на ниточке! Как мне теперь с хазарами мириться? А? Они тех коней трижды сочтут, понимаешь?! Трижды!

Князь вскинул было руку, но, приметив Тимофея, дернувшего плечом в намерении перехватить, лишь махнул огорчённо и отвернулся.

— Ступайте с глаз! Герои!

Не поднимая голов, они прошли к дверям. В глаза бросились пятна пролитого жирного варева да кошачий волос, прилипший к щелям.

— Герои иль нет, а мне платить хазарам соромно! — огрызнулся Владимир. — Для того и нужны кони, чтоб не платить дань, а брать!

Когда шли через двор, князь, стоя у окна, окликнул их:

— Вот что, гоните лошадей к лесному урочищу. Там, где зимой медведя поднимали! Холите скакунов, сидите в глуши месяц, другой. Может, что придумаю!

Как ни старался Владимир крепиться, было видно, что упрёки Святослава болезненно задели его гордость. Хотел свершить славное, а оказался в дураках, и неведомо как отзовётся ночное геройство. Может, вместо княжения на близких землях ещё на год задержат в Киеве, как малолетнего шалопая. А ведь, оставляя Новгород, надеялся на иное.

Пришлось малой ватаге скакать в лесной угол, который не каждый воин без провожатого найдёт. Лошадей скрывать и самим скрываться. Понятно, на дальний выпас в лесах отправились не впятером, а полным десятком, прихватив оружие, шлемы да брони. Вышли малым обозом, заночевали в степи и на другой день добрались.

Тимка никогда не мнил себя умником, вырос в деревеньке, где пашней кормились да пасли скот.