Читаем Хамсин полностью

У них было две ванные, но Лебедеву нравилось бриться в ее. Где пахнет чем-то невесомым женственным. Где все уставлено кремами с Мертвого моря, в которых иловые сульфидные грязи наполнены йодом, бромом и гормоноподобным веществом. Где в гулливерском коньячном бокале – разноцветная галька и гигантские раковины на полу. Где все так гламурно, что он старался лишний раз не дышать, чтобы от его мощного выдоха не упал крем под глаза, над которым Лада так трясется. Или не посыпались блестки, которые она бережет на Новый год. Она часто забегала и возмущалась:

– Дим, опять ты здесь. Выйди, мне нужно в туалет.

Лебедев с зубной щеткой во рту перемещался на кухню и дочищал зубы в мойку. Только чтобы быть поближе к ней.

Здесь пахло Ладой сонной, когда она, открывая кран, рассматривала себя в зеркале и говорила:

– Дим, у меня опять мешки под глазами.

– Лад, но ты же вчера три раза пила чай, чтобы не ужинать.

– Ну я же не могла есть после шести?

– А до этого ты когда ела?

На этом разговор заканчивался, потому что действительно она ела только за завтраком.

Лебедев стал привидением и шел за ней на кухню и смотрел, как она жарит блинчики. И каким желтым получается тесто. И как она трет на терке зеленое яблоко, режет курагу, и получаются ее самые вкусные фруктовые оладьи.

– Хочешь?

Он отрицательно вертел головой.

– Привидения не едят.

Он смотрел и любовался ее посудой. Лада всегда была помешана на красивом фарфоре, и он отмечал, что не ленится правильно сервировать стол даже для самой себя. Белые тарелки с чуть увядшими тюльпанами. На которых буквально секунду назад лепестки отошли от бутона. И стали напоминать женские губы. А потом плачет с вилкой в руке. Он замечал, что она немного поправилась. И что ей это было очень к лицу. А потом присмотрелся внимательнее и увидел ее круглый живот. И заметил, как толкается там ручка и как она ее поглаживает. Словно пытается взять в свою. Как она комментирует каждое свое действие, чтобы малыш понимал, что происходит извне.

– Смотри, это апельсин. Он весит 400 грамм. А еще его называют китайское яблоко. Это не самостоятельный плод. А гибрид мандарина и помело. Растет на берегах Средиземного моря.

Димка засмеялся, потому что Лада, рассказывая, подсматривала в листок. У нее всегда была не очень хорошая память, а в связи с беременностью испарилась напрочь.

– И ты представляешь, в Аргентине есть даже специальный самолет для транспортировки. Он так и называется – «Торговец апельсинами». А еще болеющие шизофренией не слышат его вкусного запаха. Им от этого плода пахнет пиццей. Доченька, давай понюхаем и убедимся, что с нами все в порядке. Правда, изысканно пахнет? Хотя ты еще не понимаешь, как это должно быть.

Лиза перестала икать от неожиданного вопроса и привычно вздохнула.

– Я знаю, как пахнет апельсин, и с легкостью могу отличить его по запаху от китайского кумквата и японского кинкана.

Но решила промолчать.

– Хочешь, мы приготовим апельсиновый соус или сварим варенье? Как раз уже поспела смородина… Варенье – это такой сладкий десерт. Когда я была маленькой, моя бабушка варила самое вкусное варенье в мире. Она закрывала его в банки и носила в сетке в кладовую. И ничего не было вкуснее, чем молоко с вареньем на белом хлебе. Его приносил дедушка из магазина в коричневой дерматиновой сумке. В нее помещалось ровно шесть хлебных кирпичиков.

Димка слушал, как они общаются, и у него болел позвоночник. Словно каждая позвоночная кость была маленьким сердцем. Ему хотелось расправиться, стать видимым и рассказать о своей бабушке тоже, и о ее кизиловом варенье. Но он мог только сидеть в темном углу и наблюдать. И принимать, как должное, свое раздвоение личности.

Димка подсматривал, как растет ребенок, наедая себе розовые пятки и щеки. Как хорошеет Лада и не узнает свою грудь, раздеваясь перед зеркалом.

– Ну ты посмотри, она увеличилась в два раза.

Грудь была полной и очень соблазнительной. Димке очень хотелось ее потрогать и понюхать ореол, пахнущий молоком. Покатать между пальцами ее тяжелые соски, ее магнетические бока и быстро устающие ноги.

Он заметил, как она одним махом спрятала все высокие каблуки и платформы и выставила в прихожей балетки. Как она изменилась, словно в нее влили покой. И концентрированную нежность. Лили дозировано, но все равно это перекатилось через край так, что она покоем умылась, и кожа стала звенящей.