Читаем Хамсин полностью

…Утро обпилось тумана. До отрыжки. Вокруг губ были плотные белые следы. Туман стоял везде. В ведрах из-под цемента, в волосах, давно уложенных в прическу, в чашках из-под киселя. Кисель был из пакета, невымытый с вечера, и в синтезе с туманом это выглядело слишком неопрятно.

Ника ходила по неубранной квартире. Лебедев уже давно уехал на работу. Он ходил сам не свой, и она чувствовала, что он не с ней. И у него поменялся рингтон. Он закачал в телефон «Зачем ты ушла от меня»…

– Димка, детский сад. Что ты слушаешь? Тебе не стыдно? Взрослый мужик…

Он смотрел и не понимал, о чем речь.

Он стал роботом. Ему когда-то казалось, что с Ладой он не живет. А так – прозябает. Сейчас он опомнился и понял, насколько родной была его тогдашняя жизнь. Он себя чувствовал претом. Персонажем восточной религии, постоянно испытывающий голод и жажду. И никто не мог утолить потребности, кроме Лады.

Он не мог самостоятельно дышать, точно так же, как его ребенок не мог дышать без его жены. Хотя воздушные пузырьки в легких были уже полностью сформированы, но еще не работали, так как оставались заполненными жидкостью. Не хватало только сурфактанта, который со временем окружит пузырьки, уменьшив их поверхностное натяжение.

Ника знала, что он ходит к бывшей в ее отсутствие. Трогает руками их прошлое, а потом, как дешевый клептоман, складывает его в карман. И, не вытряхнув за порогом, заносит в их дом. Она старалась к его карманам не прикасаться. Не вытряхивать их даже перед стиркой. Наоборот, выбирала в машинке самый высокий режим, чтобы воспоминания прокипятились и наконец-то умерли.

Она портила, растягивала ему вещи, но карманы даже после стирки в таком режиме оставались раздутыми. Из них иногда торчали кончики Ладиных шалей, открытые духи Givenchy «Ангел и Демон» или просто их песня, которую они посвятили в свою любовь. Из карманов лился «Nesquik» с молоком, который бывшая пила во время месячных и утверждала, что он разводит в разные стороны ее спазмы. Иногда – обреченный шепот на балконе, когда она от него пряталась и плакала, что до сих пор нет детей.

Однажды нижняя нитка кармана не выдержала такой тяжести. И оттуда выпало все: ее отполированный волос модным утюжком, чулок, который он снимал с ее ноги впопыхах, трогательные мысли, когда она не думала о работе.

Ника закатывала скандалы. Не помогало. Кричала, поднимаясь выше и переходя на визг. Играла в молчанку. Звонила подругам. Напивалась до полной отключки. Не ночевала дома. Не убиралась. Лебедеву было все равно. Он больше не мог видеть эту женщину, а та, которую хотел, его видеть не могла.

Его тело жило здесь – в модной квартире, с окнами на Оболонскую набережную. Здесь он ходил в туалет, стирал свои носки в умывальнике, собирался с мыслями перед кофе-машиной, понимая, что не готов варить кофе ни для кого другого, кроме как для Лады. Он специально для нее придумал секрет и не собирался его раскрывать чужой женщине. Он постоянно не находил свои галстуки, носовые платки и щетку для замши. В этом доме ни для чего не было постоянного места.

Здесь он складывал в себя еду, распихивая ее внутри как по полкам, шнуровал ботинки и укрывался с головой одеялом, когда на Нику никаких сил не было смотреть. Его душа была с Ладой. И он мысленно, каждое утро проживал ее подъем…