— Да, — голос Пастуха растянул время, останавливая его перед последним содроганием тел.

— Да-а-а… — слово длилось, как звук гонга, и Онторо, взмокнув и вся внутри перемешиваясь, стучась в ворота времени, чтоб выплеснуть подступившее к горлу наслаждение, а ворота стояли запертые, и ни души за ними, и некуда деться, — зашипела огромной волной, вздымаясь, перенося наслаждение через верх, швырнула его в небеса, затапливая все вокруг. Пристальное внимание Пастуха жестко очерчивало границы бешеного месива страсти, будто заключая ее в стеклянный сосуд, который он держал в жирной ладони, обхватив сильными пальцами. Внутри стекла двое, сливаясь, стали стремительной мутью, несущейся круговыми потоками. Две пары невидящих глаз смотрели на Пастуха с перекошенных лиц — черного блестящего и белого ухоженного. Две головы, слипшись, покачивались вместе. И два тела, сплетясь в черно-белый арабеск, полнились судорожной дрожью, в то время как руки жреца Удовольствий по-прежнему крепко сжимали руки соседей.

— Теперь говори. И слушай.

И через озеро, через пустыню и города в джунглях, через тракты и перелески, через летнюю степь, над которой стоял почти белый от зноя полдень, к корявым горбам и склонам Паучьих гор снова понеслись мысленные слова, образы и вопросы. Пастух кивал, прикрывая глаза. Мозаика, сверкая, повертывалась, складываясь в узорчатое полотно, и оно — пело. Как надо.

— Есть еще черный великан, повелители тойров, — голос Онторо дрожал, через силу проговаривая заветные мысли, что слушала и передавала последними:

— Он был тут и ушел. Направился на корабле в сторону Эвксина. Купец, что вез его, должен рассказать посланникам, что знает. То, что узнают посланники, должны узнать и вы, чтоб рассказать нам. Иначе придется ждать вестей несколько месяцев. Добрался ли Даориций до побережья? Как повернулась судьба черного Нубы? Вот вам вопросы.

— Что делать с Нубой, если найдем его?

— Вернуть сюда. И не дать встретиться с княгиней. Ни за что. Она не знает…

Онторо закричала, не выдерживая. Билась на коленях жреца, хватаясь за его локти. И тот, слепо тыкаясь лицом в ее шею, нашел ухо и укусил, стискивая на мочке зубы. Простонав, женщина стихла, обмякая на его груди.

И вдруг в голове Пастуха зазвучали жадные быстрые слова, женский голос вопил:

— Верните! Мне верните его! Я сделаю из него воина темноты, великого и могучего. Будет иг-игр-рушкой, мое-е-ей, нашей. Нужной! Но не потеряйте. Вся сила его, пусть она тут. Тогда станет, как надо! Откройте мне его голову! И я сама. Сама!

Докричав, смолкла. Жрецы по-прежнему спали, и на лицах расплывалось спокойное удивление. Только жрец Удовольствий через плечо Онторо водил мутными глазами, с трудом держа их открытыми.

— Выплюнь, — велел Пастух, усмехаясь.

— И стряхни. Поработала…

Поддавая коленом, жрец спихнул женщину на траву, и она села, тряся головой. Вздрогнула — над ней маячило белое лицо с залитым кровью подбородком. Разлепились на красном невидимые губы.

— Убирайся!

Когда, волоча за собой платье, Онторо скрылась за туманной пеленой, Пастух встряхнул руками, отпуская пальцы жрецов, сложил ладони на коленях. Те просыпались, втягивали носом острый запах крови. Усмехаясь, Пастух сказал на вопросительные взгляды:

— Наш сновидец так трудился, что укусил себя за колено. Но славно поработал, как и все вы. Владыка Песен, займись устройством праздника.

— Да мой жрец мой Пастух.

— Рыбак, ночью на черных песках мы испытаем твою новую снасть.

— Да мой жрец мой Пастух.

— Лодочник. Выбери из наказанных тех, кто станет наживкой.

— Да мой жрец мой Пастух.

Кланяясь, жрецы уходили по тропке, исчезая за туманной стеной.

— Я виноват, мой жрец, мой Пастух. Тварь несдержанна и жадна до своего. Я готов принять наказание.

Жрец стоял, склонив голову, и белые косы свесились, отягощенные серебряными бляшками. Одна коса была вымазана кровью.

— Ты уже принимаешь его. Тварь сильна, и может изменить тебя, будь осторожен. А то еще сделает человеком.

Он рассмеялся шутке.

— Быстроживущие все такие — глупы и мечутся в страстях. Но польза от нее велика. Вернем ей Нубу. Пусть тешится. А после прижмем ее, отобрав мужчину на пытки. Увидишь, какие горы свернет она для нас. Что ты обещал ей в наказание, если не справится с княгиней?

— Участь жены мужа черной Кварати.

— Хорошо. Пусть боится этого. Но на деле мы всегда сможем сделать ее матерью воинов-пауков. Славно послужит, рожая одного за другим. Какие прекрасные сильные женщины родились одновременно во славу матери темноте и на пользу ей!

— Да мой жрец, мой Пастух.

Движением руки Пастух отпустил подчиненного. Тот уже ступил на тропу, когда тихий голос догнал его.

— Если расскажешь ей о моих планах, сам станешь мужем черной Кварати. Тысячным мужем, и сотню лет проведешь, отдавая темной воде свое семя, пока не сдохнешь без сил.

— Да мой жрец, мой Пастух.

Глава 32