Дорожка сузилась и лентой завилась вверх. Оттуда, навстречу казакам, валами ниспадал сумеречный туман. И разом опахнуло холодом. Повзводно спешились. Лошадей вели в поводу.

Ночной туман предельно усложнил маршрут. Разведчики в голове колонны, присвечивая фонариками, карабкались на верхотуру, в огиб скальных выступов. Яков подбадривал казаков, следуя впереди взвода, а сам с леденящей остротой ощущал край бездонной пропасти в пяти шагах — из её глубин струился могильный мрак и тянуло тленом. Яков, короче взяв повод, ласково разговаривал со своей Ладой, дрожащей от холода и высоты. Цокот копыт на камнях сбивался. Лошади, как и люди, бессознательно отступали от пропасти, жались к нахоложённым стенам скал, ранясь и храпя...

Чуть свет, одолев перевал, сделали остановку. Дончаки потянулись к бурьянцу, тяжело нося боками. Моментально разнеслось: погибло два бойца, сорвавшись с лошадьми в ущелье. К помкомвзвода обратился понурый Белоярцев:

— Товарищ гвардии сержант! У м-м-меня гнедая з-з-захромала... Надо было перековать.

— Значит, бери её на руки и неси! — безжалостно приказал Яков.

— Раньше она не хромала. Может, о скалу черканулась?

Яков осмотрел бабки, копыта, подковы — железо их как напильником стесали! Боец не был виновен. Взводный косяк перековали три дня назад. Ставили трофейные подковы. Они оказались в горах непригодными.

В полной тишине сделали ещё переход. Нажитая за ночь усталость валила с ног и лошадей, и казаков. Гора за спиной вздымалась чудовищно огромная и крутая, и не верилось, что именно оттуда спустился эскадрон. Накалялся утренний свет. По ущелью трепались обрывки тумана. Доносились невнятные гулы машин, обрывки немецких фраз. До вражеских позиций оставалось не больше версты. Волнуясь и сдерживая лошадей, выжидали условленное время атаки. Неудача была равносильна гибели. Отступать некуда. Лучше других об этом помнил Сапунов.

Казачья атака — с двух сторон — ошеломила немцев! Особенно разящим оказался выпад с тылу. Вражеские части охватила паника. Яков выдвинулся с двумя отделениями к офицерскому блиндажу. Под прикрытием автоматного огня Андриенко и Духин забросали вход гранатами. Взрывы разбросали брёвна, всклубили пыль. По всему межгорью ярился бой. Оглушительно грохотало оружие. Пули высекали на дороге и камнях пучки искр. С редеющим туманцем мешалась пороховая завеса. Казаки подбирались к глазницам дзотов, швыряли в них гранаты.

Полувзвод Шаганова держал отрезок шоссе, примыкающий к позициям немецких артиллеристов. Они разворачивали орудия, пытаясь открыть пальбу по эскадрону.

— За-а мно-о-ой! — бросился Яков вперёд, слыша за спиной топот казаков.

Разгорелась рукопашная. Яков с Духиным и Лебешевым в упор стреляли по орудийным расчётам. В азарте боя не слышали, как поднажали основные силы полка, вскипело и покатилось по ущелью русское «ура»...

Удушливая дымовая завеса мутила солнце. Свежие силы Ниделевич бросил вперёд по ущелью, а эскадрону Сапунова дал отдохнуть. Даже час спустя после боя лошади ржали, судомились на привязях. Потеряв четверть личного состава, командир эскадрона, обычно шумливый, был скуп на слова.

Яков помог взводному, легко раненному в руку, спуститься к безымянной речке. От перекатов сеялись брызги. Воздух отдавал молодым снежком. Поблизости мылись и казаки, — окатывали загорелые лица ледяной водой, ойкали, а иные раздевались донага и вбегали, плюхались в горную купель! Лепетухин расстегнул воротничок гимнастёрки, привстав на колено, зачерпнул ладонью воды. Потом, болезненно морщась, сел на валун. Его лицо было мрачно-растерянным. Он, как и Яков, тяжело переживал потерю своих бойцов.

Яков стащил шинель, гимнастёрку, насквозь просоленную потом. Выстирал её и повесил на куст ракитника. Затем, стаскивая сапоги, чтобы заодно простирнуть и портянки, вдруг поразился окружающей тишине и великолепию: голубени неба, очертаниям гор, пестроте лесов на склонах — радужным разводам позолоты, багрянца, тёмной хвойной зелени. В ущелье уже разъяснилось. Но пороховая гарь ощущалась. Рытвины и воронки безобразно пятнили дорогу. По ней сновали солдаты похоронной команды, грузили на подводы убитых, ещё сегодня вместе с товарищами-казаками встречавших это сентябрьское утро...

14

Записи в дневнике Клауса фон Хорста.

«2 октября 1944 г. Берлин.

Два страшных дня изломали мою судьбу. Жизнь померкла. Не сразу вернулось самообладание. Не прикасался к этой тетради несколько месяцев.

Известие о гибели Луизы и Мартина застигло врасплох. Я не помню, как добирался в родовое имение. Навек останется во мне ужас, пережитый в ту минуту, когда увидел руины двухэтажного дома, гору осколков кирпича и мусор, под которыми были погребены жена и сын. Английская бомба угодила в цель ночью. Моих любимых не стало мгновенно.

Но я — солдат фюрера. И должен стоически сносить горе. Незаживающая рана в душе отвлекает. Однако день ото дня я крепну морально и с большим желанием хочу драться за победу Германии!