— Ты, Павел Тихонович, больше не пей. А то ещё перестреляешь нас, как перепёлок! Нельзя так. На тебе немецкая форма. Должно, и присягу на верность фюреру давал. А нагородил непотребное! Оскорбляешь, пуляешь в потолок. Прошу от сердца — не хулигань.

Несколько минут Павел сидел с закрытыми глазами, ощущая, как надсадно пульсирует висок и трезвеет голова, невольно слыша спор между полковником Ёлкиным и Домановым о первой заповеди Христа, о том, что она малоприменима к казачьему образу жизни: казакам Богом уготовлено воевать и, стало быть, убивать.

— Вся наша история противоречива и очень запутанна, — елейно тёк голос Доманова. — Отстаивали и утверждали мы веру православную саблей и пикой, поневоле нарушая библейские заповеди. И в то же время нет нас набожней, истовей в молениях... Парадокс!

— Позвольте! А институт полковых священников? С именем Господа донцы шли в атаки и побеждали!

— Да, лишь до октября семнадцатого. А потом отреклись и от царя, и от Бога ради обещанной большевиками земли и богатства. Победил ленинский материализм! Это, извините, факт.

Павел Тихонович, кликнув казака, оделся и, ни с кем не попрощавшись, вышел на вечернюю улицу. Недалеко от перекрёстка он догнал прихрамывающую девушку в казачьем наряде, угадал в ней певицу из ресторанного ансамбля. Слыша за спиной шаги, она вильнула с тротуара, тревожно обернулась. Красота её пригвоздила Павла на месте.

— Что с вами? — вымолвил он участливо.

— Ничего. Спасибо! — Настороженные тёмные глаза посветлели. — Дотанцевалась, что каблук сломала. Щиколотка припухла... Я дохромала бы кое-как, да, боюсь, не успею до комендантского часа...

— Я довезу вас. Один момент!

Павел Тихонович глянул в оба конца сумеречной улицы, она была совершенно пустынна. Лишь вдалеке, у подъезда трёхэтажного дома, гомонили мальчишки. Несколько минут они простояли молча, провожая глазами грузовики с солдатами. Заметив, что бедняжка дрожит от холода, Павел Тихонович решительно сказал:

— Так мы можем торчать до второго пришествия! Уж не смущайтесь, но придётся ради вас тряхнуть стариной.

Она с изумлением и усмешкой глянула в его близкие глаза и, вмиг оказавшись на весу, засмеялась, замотала головой:

— Ой, упустите! Вторую ногу сломаю, как тогда добираться? Можно, я возьму вас за шею? Вам легче будет...

16

...Она целовала его в каком-то отчаянном восторге, неутолимо и бесстыдно, не давая остыть, зазывая и дразня губами, — и оба в пылу ликования, слитности тел ощущали, как сумасшедшая волна, подхватив, уносит их в ночь, изумляя новизной чувств и желаний. И этот непостижимый, сотканный из мгновений блаженства мир, казалось, навек отрешил от всего реального, страшного, земного и его можно удерживать вдвоём бесконечно...

Но утром опять началась война.

Разбудил их ещё более массированный авианалёт, чем в предыдущие дни. В гостинице поднялась суматоха. Сапоги загрохотали по коридорам, по лестнице. Громкие возгласы несколько минут доносились с улицы, потом заглушили их моторы заведённых автомобилей, грохот бомб, пронзительно завывающая сирена.

Они лежали не шелохнувшись.

— Откуда ты взялся? — усмехнулась Марьяна, поворачиваясь и прижимаясь к нему всем своим длинным, расслабленным телом. — Не молоденький. А никогда не было так...

Он молча рассматривал её лицо.

— Возьмёшь меня с собой?

— Возьму.

— А если не разрешат? Ты же немецкий офицер.

— Поженимся.

— Врёшь? Дурачишь ты меня...

Марьяна порывисто села на кровати, ёжась и встряхивая гривкой своих тёмно-золотистых волос. Искоса глянула на Павла, как будто не замечая его восторженного взгляда, и, обнажённой, легко встала на ноги, отдёрнула синюю оконную штору. В матовом отсвете снежного дня, напротив тусклого окна, фигура этой молодой женщины была столь совершенна, что Павлу невольно вспомнились изваяния. Поистине земная богиня была рядом с ним в этой нахоложённой, неуютной комнате старой гостиницы. Сколь пленительны были черты лица, линии бёдер, ног, плеч, как трогательны были чашечки локтей, пунцовые бутончики сосков, розовеющие — с дужками золотых серёжек — мочки. Потрясающее, незнакомое прежде чувство захлестнуло его, завихрило в эти последние дни, промелькнувшие одним мгновением. Не только ненасытность в обладании женщиной испытывал он, но и непривычно беспокойное желание заботиться о ней, помогать во всём, даже — баловать. И эта ласковая участливость Павла была сродни отцовскому покровительству, хотя разница в возрасте была всего в пятнадцать лет. Знать, сближала, роднила война по своим неведомым законам, множа и радость, и грусть...

— Бомбы рвутся совсем близко. Одевайся! — поторопил Павел.

— Ты что, боишься?

— За тебя боюсь.

— Трусливый сто раз умирает, а храбрый — в единый миг!

— Это лучше сыну своему скажи. А я и без пословицы знаю, — грустно улыбнулся Павел. — Весь в рубцах...

Марьяна босиком зашлёпала в ванную; прибежала оттуда, прихрамывая, бодрая, пахнущая земляничным мылом, вся смуглая кожа — в пупырышках. Она бросилась к Павлу, надевшему форму и сапоги, прижалась, согреваясь в объятиях.