Читаем Казачий алтарь полностью

Он довольно быстро потерял интерес к застолью. Угрюмо оглядывал сподвижников. Они роились перед глазами: одни пили и спорили, другие беспрестанно курили, третьи танцевали с казачьим ансамблем, вовремя появившимся в зале, и «играли» под гармонь песни. Павлу нравились рассудительные полковник Ёлкин и профессор Миллер, но какие из них ратники? А прочие, собравшиеся в этом ресторане, не вызывали уважения. Постоянно мельтешил, угодничал очкастый Доманов. Журчал, журчал его голосок. И порой Павлу Тихоновичу казалось, что в зале не один, а трое или четверо Домановых. Зарумяневший и грузный Духопельников вёл себя по-скотски, крыл матом. Сюсюкин нервно теребил бородёнку, шнырял глазками. Кубош, долгую речь которого Шаганов переводил рассеянно и неточно, держался со снисходительностью истинного хозяина. С ним всё было ясно, он — офицер пропаганды. Но эти... В сущности, оборотни, сменившие шкуру советских патриотов на мундиры ревнителей Дона!

— Шаганов! Казачура, мать-перемать! — облапил сзади и лез целоваться Духопельников. — Люблю тебя, друзьячок! Мы ещё покажем, кто на Дону войсковой атаман! Ты скажи прямо: уважаешь нас? Уважаешь? Тогда тебя посадим! А Павлова — под зад!

— Прекрати бузить! Ты слишком много выпил, — отстраняясь, сердито осадил Павел. — Войскового атамана не сажают, а выбирают!

— Пар-рдон! Пр-роехал... — вскинул ладонь Духопельников и, качнувшись, хмыкнул: — За что его ценить? Безвольная личность. Скажу по секрету. Нам предписали на днях перебираться в Таганрог. Мы выходим из-под его подчинения! За нами — генерал Клейст!

Взгляд Павла Тихоновича остановил хвастливые выкрики, заставил дуролома ретироваться. Одноралов терял над застольем власть. Уже присаживались и выпивали кто с кем хотел. К Павлу подходили и Ёлкин, и профессор, и какой-то дьячок, и — с медоточивой улыбкой — Доманов. Увидев близко его лоснящееся лицо, Павел поморщился и мотнул головой:

— Больше пить не хочу!

— А я не настаиваю. Просто хотел бы познакомиться.

— В другой раз. Честь имею!

Доманов, удерживая в глазах радостное выражение, поклонился и покорно пошёл вдоль стены к своему месту. Вскоре Одноралов, зычно командуя, собрал-таки разгулявшихся гостей за стол и вопрошающе уставился на Шаганова. Тот застегнул верхнюю пуговицу мундира, катая на скулах желваки, встал. Компания постепенно умолкла. Павел взял наполненную рюмку и почему-то вновь поставил.

— Может, я и обижу кого... — негромко начал он, опершись пальцами о край стола и глядя то в одну, то в другую сторону, замечая поощряющие взгляды. — Вы зря улыбаетесь... Земля наша горит под ногами, а мы пируем. Конечно, фюрер — союзник. Если бы не его армия, у нас не появилось бы надежды на возрождение Дона! Гитлер несёт ответственность за свой народ, а мы, казаки, — за свой край.

За столом зашушукались.

— Мы водку пьём и пляшем, а за Доном — Красная армия! Казачьи сотни проливают кровь за каждую пядь родной земли. На дорогах — беженцы, их тысячи! У меня у самого отец где-то в степи... Вот о чём сердце болит. А вы тосты плетёте, упражняетесь... Да ещё Павлова хулите... И ты не скалься, Духопельников! Вдоволь нашутились! — Павел задохнулся от негодования, громыхнул стулом. — Мне недавно анекдот рассказали. У Ленина спрашивают: «Что делать с пленными казаками?» А он отвечает: «Расстрелять! Но перед этим каждому — по чарочке...» Мы, уважаемые, как те пленные. Веселимся. А надо с казаками быть, о них думать...

— Наплёл ты, лейтенант! — неодобрительно прервал Сюсюкин.

— Он уже сказал: за казачество! — пояснил адъютант Абраменков, вскакивая и вороша свой пышный чуб. — Гармонист! Жги «Пчелушку»!

И выбежал из-за стола, растопырив руки и ладно кривя в танце ноги, коршуном кружа вокруг красивых молодиц из ансамбля в ярких юбках и тирасках. К ним под переливы гармошки подвалил Духопельников, его догнали и Беляевсков, и непричёсанный испитой тип, и даже капитан Кубош вышел в круг, притопывая и стуча в ладоши.

Павел Тихонович рванул за кобуру... Оглушающе ахнул выстрел. Пуля, пробив край портьеры, шлепком вонзилась в стену. Потянуло порохом.

Гармошка захлебнулась. Дико вскрикнула испугавшаяся певичка. Хоровод замер в цепенеющем безмолвии.

— Я не договорил! — выкрикнул Павел, держа парабеллум в вытянутой руке.

К нему, с моментально взмокревшими белокурыми волосами, подбежал капитан Кубош, отрывисто пророкотал:

— Herr Leutenant! Das ist mir sehr peinlich. Und was kam heraus?

— Ja, leider. Aber missverstehen Sie mich nicht[46], — ответил Павел и вновь обернулся к залу. — Пируйте! Но запомните, что вы народу казачьему не нужны! Да и он вам нужен как летошный снег... Красуны! Вы только форму позорите! Ну и чёрт с вами! Как пену, смоет волной и разнесёт... — Павел Тихонович, ощущая на себе озлобленные, недоумевающие, испуганные взгляды, убрал пистолет в кобуру, опустился на услужливо придвинутый полковником Ёлкиным стул.

Убедившись, что гроза миновала, Одноралов с нескрываемым отчуждением посоветовал: