Читаем Катарина полностью

— Тьфу! Могла бы и согласиться. Пайки твои между нами разделили бы, а ты ему ахинею какую-нибудь плела бы про всех, — раздосадовано сказала Галя, махнув на меня рукой как от назойливой мухи. — Туго соображаешь ты, Катька! Оголодали мы тут все, ходим как собаки бездомные, кожа да кости. Похлебка добротная тильки снится.

— Все правильно она сделала, Галка, — невозмутимо вмешался командир. — Не пудри девке мозги. Послушай она тебя, так через месяц бы уже болталась на виселице. Если не раньше…

— Тю, та кто ж ее повесит-то? Она единственная язык фашистский знает, — отозвалась Надька с дальнего угла кухни.

— Вот язык ее нам и поможет, — тихо произнес Андрей, оглянувшись в сторону выхода, где за дверью стоял один из полицейских. — Поможет свалить отсюда.

По затылку пробежали неприятные мурашки. Что ж это такое? И от своих покоя нет…

— Ты що такое говоришь?! — удивилась Галька, отпрянув от него на несколько шагов как от чумы. — С дуба рухнул?

— Ты що на петле хочешь болтаться?! — подхватила Надежда, застыв на мгновение от его слов.

— Допустим, что у тебя все получится. Ну и куда ты сбежишь потом? Это тебе не Союз, здесь русского никто не знает. Немцы кругом! — сказала Тонька, с недоверием сложив руки на груди.

— А вы, бабы, меньше кудахчите! — разозлился командир, от злости сомкнув пухлые губы. — Ежели здесь гнить до скончания дней хотите, то воля ваша. А я не собираюсь костлявую здесь встречать. С тобой, Катерина, позже поговорим…

На этих словах он покинул кухню и расположился на одной из металлических лавок в столовой. Марат проводил его взглядом и тут же подбежал к нам, помогая тягать котлы с водой.

— Вы это… не серчайте на командира. Он контужен был… дважды. Вот и планы побега строит, — тихо произнес он, словно чувствовал своим долгом извиниться за него.

Ответами нашими послужили невеселые улыбки.

— Слухи ходят, немчуру поганую наши под Сталинградом разгромили … ещё в начале сорок третьего, — вдруг раздался тихий и несмелый голос Степки из дальнего угла кухни.

Все как по команде с удивлением уставились на него.

— Ага… а летом сорок третьего фашистам кузькину мать под Курском показали, — с радостной улыбкой сообщил Шарафутдинов, обняв нас с Верочкой. — Так что заживем, сестренки… Скоро наши сюда доберутся и освободят нас. Осталось немного совсем.

— Откуда вы знаете? — спросила я и с сомнением покосилась на солдат.

Степка выпрямился и, наконец, вышел из-под тени, обнажив сгоревшее ухо.

— Так это… командир наш под Курском воевал…

* * *

На следующий день я проснулась с ужасным жаром и едва смогла встать с кровати. На утреннем построении фрау Грета отстранила меня от работы, приказав ложиться обратно. Меня жутко знобило и лихорадило, и было уже совершенно неважно как я проведу тот день. Вчерашнее наказание под холодным проливным дождем, вкупе с ночным дежурством сделали свое дело. Мой организм сдался.

Болеть мне было нельзя. Меньше, чем через две недели будет концерт, а я еще никого не отобрала и не утвердила на песни и танцы. Гер Кох меня за это явно по головке бы не погладил.

Лихорадка завладела всем телом, и я сразу же провалилась в сон. Очнулась уже в так называемом «кранк-лагере», про который ходили страшные слухи, ведь оттуда редко кто возвращался. Это было что-то наподобие госпиталя. Стены и потолок были усыпаны белой квадратной плиткой, над головой свисали одинокие лампочки, а сквозь окно, заколоченное досками, просачивался свет уличных фонарей.

Помимо меня в палате было еще четыре пустых койки. А справа от меня я с ужасом обнаружила единственную занятую койку, на которой лежало бездыханное тело девочки лет пятнадцати. Вмиг силы во мне прибавилось, я привстала на локти и пригляделась: она лежала на спине, глаза были открыты, но никаких признаков жизни она не подавала.

Меня охватил дикий ужас, и я в панике вскочила на ледяной пол босыми ногами, отпрянув от нее к ближайшей стене. Я знала ту девочку, это была Таня Смирнова. Лично с ней я была незнакома, но многих из нашего барака я тогда знала в лицо. У нее был хронический кашель вот уже как три месяца. Видать отмучилась, девочка…

— Чего вскочила? — безучастным тоном спросила медсестра Марта, войдя в палату. — Раз на ногах стоишь, значит здорова, — женщина проследила за моим испуганным взглядом и закатила глаза. — Ну померла и померла. Глаза чего выпучила, будто приведение увидела?

Медсестра подошла к девочке и одним движением руки навсегда закрыла ей веки, а после спрятала руки в карманы белого халата и тяжело вздохнула.

— Завтра с утра работать пойдешь, нечего тебе здесь прохлаждаться. На тумбочке ужин, поешь и фенацетин с кофе запьешь.

На этих словах она подошла к двери, а я поспешила ее окликнуть:

— А как же… она?