Читаем Катарина полностью

Смутно помнятся мне дни, проведенные в том ужасном месте. Изо дня в день в голове звенели слова Мюллера, как он отговаривал меня ехать в прачечную и совсем неблагоприятно описывал тамошнее пребывание. Но я была чересчур упертой, непробиваемой и отказывалась верить ему. Я шла к своей цели и напоролась на безвылазный тупик. Сестры моей там не оказалось, но я все же пришла к выводу, что попала туда не напрасно. Нахождение там было моим вполне справедливым наказанием за то, что медлила и не спасала сестру в первые месяцы пребывания в Германии. И теперь должна была на собственной шкуре прочувствовать все тяготы Аньки, которые довелось пережить ей, пока я шиковала за барским столом.

В любом случае, уж лучше было находиться в прачечной, похожей на тюрьму, чем помереть во время бесчеловечных пыток в Гестапо…

Порою мне казалось, что прачечная та высасывала из людей все соки, возможность на привычную жизнь и напрочь уничтожала любые мысли о побеге. Сил на него попросту не было. То ли сам воздух был тяжелым, сдавливающим виски, то ли от недостаточного питания я за считанные недели превратилась в ходячее приведение, не способное мыслить.

А самое ужасное — спустя, наверное, пару месяцев, я начала теряться во времени и забывать Мюллера, который долгие месяцы не выходил из моей головы. Тоска моя по нему была неизмерима. Его образ день за днём остывал в сознании, ускользал с каждым новым сном. Одно время я жаждала его забыть, но после того, как поняла, что это невозможно — ужасно испугалась, что он навсегда исчезнет из памяти. Казалось, я стану опустошенным сосудом, если его образ со временем поблекнет и сотрется из головы.

Шли дни и недели моего пребывания в прачечной, но Мюллер все не появлялся. Я отказывалась верить, что он вдруг забыл обо мне и бросил погибать в том ужасном месте. Я отчаянно боролась с пугающими мыслями, отгоняла их всевозможными способами… Но тот факт, что я продолжала находиться там, сводил меня с ума и говорил об обратном — он все же бросил меня и вовсе не собирался вызволять из того ада.

Сохранять рассудок было действительно трудно. Но еще труднее было изо дня в день выполнять одни и те же действия, бороться со смертельной усталостью, безжалостными мозолями от толстенных и тяжелых сапог, подавлять чувство голода и научиться полностью его не замечать, наблюдать, как чуть ли не каждый день кто-то помирает от неизвестных болезней… и одновременно пребывать в каком-то отрешенном и подвешенном состоянии, убеждая себя, что все происходящее — дурной сон. Находиться в отдельном мирке, который был далек от настоящей свободной жизни… Мы даже не знали закончилась ли война, что происходило в немецком обществе, сколько наших городов освободили от немецкой оккупации, сколько битв выиграли советские солдаты…

Я ничего не знала. А самое страшное было постепенно осознавать, что с каждым днем мне и вовсе не хотелось узнавать что-либо из внешнего мира. Меня пугали подобные мысли.

Дни, которые я отчетливо запомнила, можно было пересчитать по пальцам. Одной из которых была февральская ночь 1944 года. Это произошло спустя буквально пару недель моего пребывания в прачечной. Среди ночи нас разбудил страшный грохот, а земля под ногами задрожала как в самом безумном кошмаре. Было ужасно страшно, во всем бараке нарастала паника. Несколько девиц стали читать «Отче наш», а кто-то даже крикнул в отчаянии: «ну вот и все!». Спросонья мы даже не сразу и сообразили, что бомбили соседний баварский город.

Из утренних разговоров надзирательниц на немецком, мне удалось подслушать, что в ту ночь английские самолеты сбросили сотни бомб на завод по производству самолетов и главный железнодорожный вокзал города Аугсбург. Последствия атаки были разрушительными как для остарбайтеров, работавших на том заводе, так и для мирного населения.

Холодок прошелся по коже, как только я осознала, что следующими жертвами атаки могли оказаться мы. И никто не знал, какая минута могла стать для него последней. Но я приняла решение, не говорить всем в бараке, что подслушала в то утро. Мне показалось правильным не нагнетать и не сеять панику среди женщин. Ведь куда приятнее жить и надеяться на спасение от рук наших солдат, чем каждую секунду гадать, когда сверху упадет очередная бомба союзников…

С того дня я была единственной, кто запер тот страх в груди, не дав вырваться ему наружу.

Мне отлично удавалось сохранять в тайне знание немецкого. Там он и не нужен был вовсе. Между собой общались мы только на русском, иногда подпевали украинским песням в бараке, когда кто-нибудь вдруг запоет, чтобы не думать о плохом. Надзирательницы раздавали приказы хоть и на ломанном русском, но мы понимали их с первого раза.