Читаем Кассия полностью

Смятение Кассии было столь велико, что она не сразу сообразила, что императору надо сделать поклон. Феофил и сам не ожидал столкнуться с ней так прямо, хотя и желал именно этого, и был охвачен почти таким же смущением. Он затворил дверь; какое-то время игуменья и император безмолвно смотрели друг на друга, и на щеках у обоих разгорался румянец. Наконец, Кассия опомнилась и поклонилась василевсу, но, поднявшись, была не в силах произнести положенного приветствия, только стиснула руки на груди и, опустив глаза, пыталась мысленно молиться: «Господи, спаси меня, грешную!»

Феофил молча глядел на нее. На игуменье был хитон из черной шерсти и малая мантия, позволявшие видеть, что Кассия так же тонка и стройна, как и двенадцать лет назад. Она почти не изменилась за то время, что он не видел ее, только стала чуть бледнее – вероятно, от постов. Но что ж она не смотрит на него? «Ах да, ведь это неприлично! – подумал он с сарказмом. – А я так бесстыдно вошел, уставился на нее… Аскетика! Благочестие!.. Нет, довольно этого лицемерия!»

«Может быть, – пронеслось у него в голове, – не вздумай я тогда узнать, хочет ли она, всё было бы иначе; я бы женился на ней, а там… Вступил бы в действие другой язык, более убедительный… И кто меня дернул? Зачем надо было выяснять ее согласие? Глупец!.. И это мое самолюбие! Устыдился, что обнаружил перед ней свои чувства, что вокруг слышали, как она возразила… А теперь до чего дошел!.. Но раз уж дошел, то…»

– Кассия!

Она вздрогнула и подняла на него взор. Тот, чей образ она так долго и тщетно изгоняла из сердца, стоял перед ней, и она не могла противиться желанию взглянуть в его глаза… Не могла или не хотела? Она не в состоянии была сейчас разбираться в этом. Во взгляде императора, в единственном слове, произнесенном им, в том, как он его произнес, был ответ на вопрос, зачем Феофил явился сюда, – и этот ответ отнял у Кассии последние силы к борьбе. Если б ей кто-нибудь рассказал об этом еще час назад, она бы не поверила, но теперь она ясно видела: ни годы, ни брак с красавицей Феодорой не угасили первой любви василевса. И если он здесь, то… Огонь и сено… сгорит всё!.. Оставалось надеяться только на чудо… или на здравый смысл и совесть Феофила… Но может ли возобладать здравый смысл теперь, когда страсть, жившая под спудом все эти годы, вырвалась на волю, когда он так смотрит на нее?..

Надо было возмутиться, сказать ему что-то холодное, отрезвить… но она не могла. Его взгляд завораживал ее, распаляя в ней ответный пламень, и она с ужасом понимала, что этот огонь не угасить… Она даже была не в силах не смотреть на Феофила! И он ясно прочел в ее глазах ту страсть, которую впервые увидел в них, стоя перед ней с золотым яблоком в руках. Синие закладки не солгали: всё это время она боролась – и не поборола.

Она смотрела на него. Перед ней стоял уже не юноша, встреча с которым перевернула ее жизнь двенадцать лет назад, а мужчина: в нем чувствовалась сила и уверенность в себе – плоды жизненного опыта. И во взгляде императора была та страстность, что приходит от опыта: он знал то, чего она не познала, – и это влекло к нему еще сильнее…

Он шагнул к ней. Она отступила вплотную к столу и сказала, прервав, наконец, это красноречивое молчание, словно наполнившее келью жаром преступной страсти:

– Государь, ведь мы друг друга поняли, не так ли?

– Да, Кассия, – сказал он, делая еще шаг вперед. – И хорошо, кажется, поняли.

– Государь… я думаю… мы так же хорошо понимаем, что это не может иметь никакого продолжения… Тем более теперь.

– Почему же?

Если б он не смотрел так! Но… ведь она и сама смотрит на него так же… Она перевела дух и проговорила, стараясь унять дрожь в голосе:

– Суди сам, какие могут быть последствия. Уступить страсти один раз… или два, три? А потом? Ведь это не продлится долго, такое не скрыть… А дальше… одно раскаяние!.. Тебя ждут ссоры в семье, придворные сплетни… А меня – отлучение, позор, пересуды… Не говоря о Божием суде, от которого никому не уйти!.. И всё это ради краткого животного наслаждения! Неужели, по-твоему, оно того стоит?

Она с трудом подбирала слова, низводя страсть до того уровня, где ей и подобало находиться: только греховная похоть и ее последствия, никакой «поэзии»…