Читаем Кассия полностью

– Да, диевские монахи чрезмерно любопытны, это известно! – усмехнулся Иоанн. – И завистливы, к тому же… Тамошний эконом пытался писать доносы и на меня, еще при святейшем Феодоте.

– Неужели? – Феофил с любопытством взглянул на Грамматика.

– Да. Пришлось его припугнуть – сказать, что если еще пикнет, я нашлю на него порчу. Поскольку он действительно считает меня колдуном, о чем и в доносе было, он испугался.

Император рассмеялся.

– Ты умеешь извлекать пользу и из сплетен!

– Разумеется, – улыбнулся игумен. – Из них можно извлечь немало пользы, если знать, как.

– Но я должен заметить, государь, – вмешался патриарх, – что доносы относительно монастыря госпожи Кассии не являются сплетнями. Мне и из проверенных источников известно, что эта обитель действительно занимается распространением ереси, хотя и не очень явно… Но вот это последнее известие относительно хулы на твоего августейшего отца и его супругу меня обеспокоило…

– Да, это нехорошо, конечно, – кивнул Феофил. – Но есть ли у тебя полная уверенность, что это известие истинно?

– Честно говоря, пока нет… Но мне известно, что госпожа Кассия действительно поддерживает связи со студитами. Поэтому вполне вероятно…

– Вероятно, но пока не точно! – прервал его император. – В любом случае, думаю, рано выносить решение… Вот что, святейший: если к тебе еще будут поступать какие-либо сведения относительно этого монастыря, переправляй их ко мне. Когда можно будет заключить что-то более определенное, мы поговорим о том, что делать. А пока, мне кажется, рано.

– Как тебе угодно, государь, – ответил патриарх.

Когда Антоний покинул «школьную», учитель и ученик некоторое время молчали. Наконец, игумен спросил, пристально глядя на императора:

– Сведения будут складываться в особый ящик, храниться со тщанием и не получать никакого дальнейшего хода?

Феофил усмехнулся.

– Твоя проницательность, отче, действительно способна навести на мысли о колдовстве. Да, именно так.

– Ты думаешь, это разумно, государь?

Император в упор взглянул на Грамматика.

– А ты сам всегда поступал так, как велит разум, Иоанн? Впрочем, изволь: да, это разумно. Почему бы и нет? Ты сам говорил, что иногда приходится уступать кое-что, чтобы не погубить всего… Маневр, просто маневр, отче!

Он встал, подошел к окну и какое-то время смотрел на море. Маневр!.. «Может быть, – подумал Феофил, – я еще захочу… вкусить!» Он чуть вздрогнул и обернулся к Грамматику.

– Мне кажется, Иоанн, что мы слишком много значения придаем деятельности иконопоклонников. Студит мертв, и сколько бы кто ни распространял его речи, из могилы он уже не встанет! Франки поддерживают нас, восточные молчат, а если б и заговорили, то они далеко и задавлены агарянами… Куда им до нас, если, например, в Иерусалиме не смогли разобраться всего с одним франкским монастырем!.. Феодор уверял своих сторонников, что и восток, и запад против нас, но это, скорее, желаемое, чем действительное. С папой вышло неприятно, конечно, но теперь он вряд ли осмелится слишком резко выступать против Парижского собора и Людовика… В общем, что бы тут не писали еретики, они чаще всего просто пускают пыль в глаза. Большинство всё равно всегда придерживается мнения властей, а остальным можно позволить иногда попискивать из подвала, – император усмехнулся, – по крайней мере, пока. Не так ли?

– Ты прав, государь. Можно еще заметить, что, хотя у иконопоклонников даже до сих пор есть собственный патриарх, это им мало помогло.

– Вот именно. Хотя ведь Никифор тоже пишет апологии…

– Основная мысль которых заключается в том, что «Мамона» злочестив, а мы – «тупы и глупы», – насмешливо сказал игумен. – Не знаю, у многих ли из тех, кого еретики хотели бы убедить, хватит терпения дочитать до конца подобные сочинения!

– Разве что у почитателей автора! – Феофил пожал плечами. – Да ведь Никифор стар и, говорят, теперь почти всё время болеет… Может, тоже скоро умрет!

Ссыльный патриарх умер в начале лета следующего года. Он давно ожидал смерти и готовился к ней. Весть о кончине Студийского игумена повергла Никифора в глубокую печаль; он затворился у себя в келье и целую неделю провел в молитве, вкушая только хлеб и воду, а когда выходил, то ни с кем не разговаривал. Он так осунулся, что келейники впали в смятение, хотя и не дерзали заговорить с патриархом. Но на седьмой день вечером Никифор неожиданно вышел из кельи с лицом радостным и светлым и отправился в храм к вечерне, а после нее сказал братии слово: