– Te lo juro. Клянусь.

– Еще раз!

– Только тебя, – говорит он. – Sólo tú.

Только тебя. И это успокаивало ее. На короткое время. Существует поговорка: устами младенца глаголет истина. Однажды днем, когда небо было таким красно-бурым, что казалось, конец света близок, к ней в комнату пришел ребенок уборщицы и стал трогать все подряд, в том числе и фотографию Нарсисо, которую Соледад поставила на тумбочку рядом с кроватью.

– А кто это?

– Это мой муж.

– Нет, а кто эта тетя рядом с ним?

– О чем ты болтаешь? Дай сюда, маленький нахал! Ничего не нашел лучше кроме как лапать чужие вещи?

Соледад выгнала ребенка из комнаты и повнимательнее вгляделась в фотографию. Потом отнесла ее на балкон и снова стала смотреть. Смотрела и смотрела, ничего не говоря, после чего сунула фотографию в карман, накинула шаль и пошла на площадь, где, сидя на чугунной скамейке рядом с киоском, стала дожидаться открытия ювелирной лавки, а затем попросила часовщика одолжить ей лупу. «Всего на секунду, будьте так добры, конечно же, я обещаю, что не уроню ее. За кого вы меня принимаете? Спасибо. Пожалуйста, окажите любезность и оставьте меня совсем ненадолго одну, окажите любезность!»

И вот что она рассмотрела рядом с ботинком мужа. Темное пятно цветастого ситца. Подол юбки! ¡Virgen Purísima! Длинная тонкая игла вонзилась ей в сердце.

Когда она пришла в себя, вокруг нее суетилась целая толпа охотников до чужих дел: «Дайте ей воды! Дайте ей вздохнуть! Поднимите ее ноги! Одерните кто-нибудь юбку!» И эти крики перемежались сердитыми возгласами часовщика, беспокоившегося более о своей лупе, чем о состоянии Соледад.

Но как можно жить с иглой в сердце? Как? Скажите на милость.

Соледад отправилась на поиски единственного человека, которому могла довериться, anciana, что продавала atole и tamales с деревянного прилавка перед церковью. Внутри священник принимал исповеди и отсылал прочь грешников с длинными списками молитв во искупление грехов. Но снаружи торговка tamales дала ей один-единственный совет, такой простой и разумный, что мог показаться глупым.

– Помоги мне, я страдаю, – сказала Соледад, изложив свою историю.

– Ах, бедное маленькое создание. Ну у какой жены нет твоих проблем? Это всего-навсего ревность. Поверь. Она не убьет тебя. Даже если ты почувствуешь, что умираешь.

– Но как долго это будет продолжаться?

– В зависимости от обстоятельств.

– Каких?

– В зависимости от того, как сильно ты его любишь.

– Матерь Божья!

Соледад заплакала. Женские слезы часто воспринимаются как поражение, как слабость. Но она плакала не о своем поражении, а о несправедливости мира.

– Ну-ну, моя хорошая! Хватит. Даже не думай о всяких ужасных вещах. Это нехорошо для ребенка. Он припомнит тебе это, когда родится, и будет плакать ночи напролет.

– Просто… Столько… – икнула Соледад, – просто в мире столько страданий.

– Sí, tanta miseria, но и добра тоже достаточно.

– Достаточно, но не слишком-то много.

– Не слишком много, но достаточно, – уточнила старуха.

Она отослала Соледад домой с чаем из hierba buena[306] и велела пить чашку утром, чашку вечером и купать себя в нем, как только ее охватит печаль.

– Терпение. Имей веру в Божественное Провидение. Боятся лишь те, кто не верит в то, что все предопределено Богом. В конце-то концов, существует лекарство от ревности, тебе ведь известно о нем, верно?

– И какое оно?

– О, это просто. Снова полюбить. Как говорится, клин клином.

– Да, и вторая попавшая в тебя пуля заглушает боль от первой. Спасибо. Мне нужно идти.

Когда ты молод и только вступил в брак, то разве поверишь в мудрость того, кто весь иссох и страшен, словно жареное chile poblano?

– Бог закрывает одну дверь, чтобы открыть другую! – крикнула ей вслед женщина. – Любовь явится к тебе со звуком трубы Гавриила. И ты забудешь обо всех своих горестях. Сама увидишь. Ánimo, ánimo[307].

Но Соледад уже торопливо шла по вымощенному плиткой двору к створкам филигранной работы ворот, прокладывая себе путь через скопление неунывающих попрошаек и навязчивых продавцов четок; мимо калек, спокойно сидящих на холодных каменных ступенях, неподвижных и безучастных, как серые речные камни; не обращая внимания на хор голосов, призывающих ее попробовать холодные напитки и горячую еду; протиснулась через толпу верующих и безбожников, то и дело встающих на пути к ее комнате.

Ánimo, ánimo. Соледад никого и ничего не замечала, спеша вновь оказаться в одиночестве. Она всецело погрузилась в свои мысли, преисполненные вовсе не ánimo, но чего-то совершенно противоположного. Уродливого, как смятая шляпа, отчаяния.

40

Я прошу Пресвятую Деву вразумить меня, потому что не знаю, что мне делать