Читаем Карамело полностью

Его жизнь – это прекрасная история, она запечатлена в незабываемом фильме… Как там он называется?

Если вы никогда не слышали Мохику, представьте себе голос как у Карузо, голос, подобный пурпурному бархату с золотыми атласными кисточками, голос, как окровавленная куртка тореадора, как пропитанная слезами подушка, купленная на блошином рынке в Лагунилье, украшенная вышитой надписью No Me Olvides[305], пахнущая ромашкой, copal и кошкой.

Первые сомнения подобны маленькой трещине в фарфоровой тарелке. Тонкой, как волос, почти незаметной.

Завернутая в газетные страницы со спортивными новостями, лежащая в атласном боковом кармане чемодана рядом с мятым пакетиком тыквенных семечек сепийная фотография, наклеенная на толстый картон, жестоко разрезанная пополам. Улыбающийся Нарсисо наклоняется к отрезанной половинке.

– А это что?

Сколь многие неприятности начинаются с этих вот трех слов. Словно вы заглянули под кровать, надеясь обнаружить там грязь.

– Ах, это. Да просто шутка. Все делали свои портреты, когда в город приехал фотограф. Мы с одним парнем заскучали и решили, что это будет забавно. И что ты думала! У нас с ним хватило денег всего на одну фотографию, и нам пришлось разрезать ее пополам. Выброси ее. Не знаю даже, почему я сам не сделал этого.

– Конечно же, я не стану ее выбрасывать. Я ее сохраню. Тем более что ты все время в отъезде.

– Поступай как хочешь. Мне все равно.

И как это моя бабушка прознала обо всем? Как женщина знает все то, что знает, ничего на самом деле не зная? Так уж вышло, что, пока мой дедушка Нарсисо наслаждался женщиной в шляпе из iguanas, этой своей южной красоткой, мою бабушку Соледад терзали безумные, но реальные страхи.

Она проснулась посреди ночи, не понимающая, где она и что с ней, и ее сердце сжималось. Где ее Нарсисо? А вдруг как раз сейчас опускает бретельку чьей-то некогда белой комбинации? Целует луну плеча, подъем выгнутой ступни, запястье, в котором тихонько пульсирует жизнь, липкую горячую ладонь, мягкую паутину пальцев? В этот самый момент не лижет ли он соленую мочку ее уха, не кладет руку ей на спину, а может, соскальзывает со словно подернутых рябью больших бедер большой женщины? Нет, нет, думать об этом слишком ужасно, она не вынесет этого. А что, если он бросил ее? Хуже того…

Что, если он остался с той, другой? Такая вот лихорадка. Она страдала, ay, как умеют страдать только мексиканские женщины, потому что она и любила, как любят они. Той любовью, что живет не только настоящим, но которую пугает будущее и терроризирует прошлое. И разумеется, каждый раз, как Нарсисо возвращался с побережья, Соледад осыпала его целым шквалом обвинений, расцвеченных ярчайшими красками, словно крылья попугая ары.

– Да ты с ума сошла!

– Júrame. Поклянись, поклянись, что любишь только меня, моя жизнь, júrame.