Читаем Карамело полностью

Остаток вечера они провели в цирке. И хотя цирк Гарибальди был далеко не великолепен, он даровал голодному городу своего рода угощение. Представление состояло из стародавних номеров, пошлых и лишенных обаяния – одни лишь животные выступали хоть с какой грацией, но его спас грандиозный финал – певица Панфила вышла на пустую арену со своей гитарой из Парачо. Одетая, словно campesino[300], в простое белое платье, она пела и пела песни столь простые и искренние, что у слушавших ее болело сердце.

Этот голос. Как дрожащий гриф гитары. Может, и правда, что певицу Панфилу часто одолевали греховные мысли, но когда она пела, то, вне всяких сомнений, подтверждала то, что Бог есть. Я есть Бог, пусть даже на единый проблеск момента. Но в этот самый момент сердце щемит, словно при виде стаи выпрыгивающих из воды дельфинов.

Все плакали. Все были преисполнены радости. А потом жители Сан-Матео побрели к своим домам, обнимая друг друга.

Секрет заключался в следующем. Панфила пела, как говорится, con ganas. С чувством. И это придавало всему, что она пела, подлинность, и подлинность эмоций порождала восхищение, а восхищение – любовь. Своим пением она говорила людям о том, что они не в силах сказать себе сами, о тех чувствах, что они сами в себе не находят. И это ее пение, такое искреннее, такое сердечное, заставило плакать даже такую стойкую женщину как Эксалтасион.

Нарсисо радовался. Он думал, что эти слезы вызваны исключительно чувством к нему. Но так ли это важно? Это была прекрасная ночь, и Вселенная не спешила разочаровать его.

В ту ночь Нарсисо был приглашен в постель Эксалтасион. Хотя это не совсем точно. Он надоедал ей до тех пор, пока она не сочла, что единственный способ избавиться от него, так это впустить его в дом, кое-как обслужить и наконец выпроводить, пообещав встретиться с ним на следующий день.

– Завтра?

– Обещаю.

– Правда?

– Да, завтра, обязательно. А теперь оставь меня одну.

Но когда он пришел к ее дому на следующий вечер, оказалось, что он пуст. Он нашел там лишь нескольких худосочных цыплят да собак, рыскающих по помойке. Дети сказали ему, что она ушла с большим узлом своих вещей.

– Но как так?

– Она ушла с женщиной.

– С какой женщиной?

– Да вы знаете. С той, что из цирка. С певицей.

И это было правдой. Она исчезла вместе с Панфилой Палафокс.† Они растворились в воздухе словно призраки, ведь никто не мог сказать, в каком направлении они ушли. Был сухой сезон, и дороги столь пыльны, а ветер столь свиреп, что они не оставили следов.

Спустя несколько дней цирк Гарибальди покинул город. И ко всему прочему, принесенный портрет лишь добавил ему горя. Женщина-фотограф была удручена не меньше, чем Нарсисо, ведь ее тоже покинули, и она не могла заставить себя доставить его лично. Она отослала его с крестником мэра, что тот со всем тщанием и исполнил, непрерывно болтая при этом, словно принес он хорошие новости, а не горе.

Фотография разбила сердце Нарсисо. Фотограф взяла на себя труд вырезать изображение соперницы, так что остался один Нарсисо. Нарсисо Рейес смотрел на то, что осталось от бурого снимка. Он наклонился, как стрелка часов, показывающая без десяти шесть, его голова тянется к привидению. Ay, небо моего сердца!

*Если представить, что Мексика – девушка Гибсона, то Теуантепекский перешеек – ее талия. Местные жители до сих пор хвастают тем, что здесь можно искупаться в Мексиканском заливе перед завтраком и в Тихом океане на закате, но это справедливо только в том случае, если у тебя есть машина. Во времена детства Нарсисо и Соледад, когда автомобиль еще не был изобретен, поезда ходили двадцать раз в день, соединяя два океана и доказывая миру, что современная Мексика переживает свое быстрое становление. Но прорытый в 1906 году Панамский канал положил конец этому, и хорошо было, если теперь здесь проезжал хотя бы один поезд в день.