Нарсисо уехал вовремя. К концу 1914 года всех лиц мужского пола от пятнадцати до сорока лет, замеченных на улицах, обрядили в военную форму и вручили им винтовки. Горбатые, инвалиды, бродяги, лоточники, borrachos – никто не избежал этой участи. Их ловили на выходе с арены для боя быков, из cantinas[235], из кинотеатров. С наступлением темноты всем приходилось прятаться, иначе тебя забирали, сажали в лошадиную повозку, и ты оказывался в армии. Если ты был недостаточно хорош для того, чтобы убивать, тебе представлялась хорошая возможность быть убитым. Даже Элеутерио приходилось прятаться и не выходить из дома; забирали даже стариков.

Во время войны не хватало воды и света. Azoteas[236] каждого дома были полны всяческого рода сосудов, в которые можно было собирать дождевую воду. Электричество то и дело отключали, и всегда в самый неожиданный момент, а свечи стали очень дорогими. Кто-то изготовлял свечи сам, а кто-то вернулся к масляным лампам, но масла тоже не хватало.

Часто город оказывался погруженным в полную темноту, и это вызывало ложную иллюзию безопасности от пуль, снайперов и пушечных ядер. Безлунными ночами по городу приходилось пробираться на ощупь, иногда натыкаясь на влюбленные парочки, обосновавшиеся в дверных проемах. «О, прошу прощения!»

Как и в случае войны, выживали не самые праведные, но самые умные, а Регина была умной. Она перепродавала вещи, с которыми людям приходилось расставаться, но прославилась тем, что торговала сигаретами, и люди стучали в ее дверь днем и ночью, ночью и днем. Вместе с Соледад она делала самокрутки, потому что, когда людей одолевает страх, сигареты нужны им более всего.

В те годы, что Нарсисо не было в Мехико, с жителями города случилось великое множество вещей столь невероятных, что не верить в них невозможно. Маленькая служанка Соледад Рейес, правящая в своем кухонном королевстве, много чего насмотрелась. Она видела собаку, бежавшую с человеческой рукой в пасти. Вильяниста, застреленного, когда он присел на корточки, чтобы надеть guaraches[237]. Косую soldadera во главе солдатского подразделения. Некогда грозных сапатистов, проводимых по улицам Мехико, пыльных, как коровы, униженных и голодных, вежливо выпрашивающих черствые tortillas.

Видела Соледад Рейес пушки и маузеры, то, как соседи прятали лошадей в комнатах наверху, чтобы их не украли. Видела мужчину, вальсирующего с хрустальной люстрой, длина которой превышала его рост. Она видела отсеченную голову, бормочущую грязные ругательства перед тем, как замолкнуть навсегда. Как в главный собор вошел мул и преклонил колени перед алтарем. Красавца-сапатиста верхом на прекрасной лошади, он ехал по улицам столицы и, проезжая мимо нее, как раз поднес к лицу элегантную руку и почесал себе нос. Все это она видела своими собственными глазами! И только под конец жизни она перестала различать то, что действительно видела, и то, что навоображала, потому что спустя короткое время выдумки стали казаться реальностью, а реальность – выдумками.

Что она помнит наверняка, так это голод. Во время войны они ели исключительно бобы, atole и tortillas, а если удавалось достать, то жирное невкусное мясо – предполагалось, что это говядина, но скорее всего мясо было собачьим, – сало и сливочное масло с примесью хлопкового и хлеб, по вкусу напоминающий бумагу. Пили водянистое молоко и кофе, перемешанный с хлебными крошками и ногутом.

Тем временем Нарсисо слонялся по улицам Чикаго, плакаты на которых призывали: МЫ ДОЛЖНЫ ЗАПОЛУЧИТЬ ВИЛЬЮ; СХВАТИТЕ ВИЛЬЮ; КТО НАМ НУЖЕН? ВИЛЬЯ. Но никому не удавалось добраться до человека, плюнувшего в лицо Америке и показавшего нос звездно-полосатому флагу, да и что с ним могли бы сделать?

Вторжение в Веракрус имело своей целью захватить Вилью в плен. Тогда-то мексиканцы и стали называть своих собак Вильсонами[238].

29

Trochemoche[239]

– Так я оказался здесь, в Чикаго, городе, которому не повезло получить в качестве имени не одно, а сразу два плохих испанских слова: «гребаный» и «насравший»[240], – сказал Дядюшка Старикан, представитель самой хилой ветви необузданного семейного древа Рейесов.

В семьдесят три года Дядюшка Старикан все еще трудился, как усталый Сизиф, хотя ему уже было больно делать что-либо, даже дышать. Дядюшка находился на том жизненном этапе, когда собственное тело причиняет сплошные неудобства и человек стремится к тому, чтобы снова стать прахом. Он был облачен в это неудобное тело, как в зимнее пальто, надетое в самый жаркий день в году.