Арон Келлер стоял и ждал. Столь же неподвижный, как гибискус. Видел, как машина выехала задом на улицу, а затем подъехала к гаражу. Доктор вылез из машины, зашел в дом и что-то принес, что именно — Келлер разглядеть не смог. Снова сел за руль и остался сидеть прямо перед собственным домом. Келлер почувствовал, что на ладонях выступает пот. Буквально через минуту доктор вышел из машины и снова направился к киоску. Перед парадной — его, Келлера, парадной — он замедлил шаг и посмотрел на мотороллер. Потом продолжил путь к киоску. Купил что-то и с коричневым бумажным пакетом в руках вернулся обратно. Когда он проходил мимо, Келлер отступил на два шага в комнату. Затем снова занял позицию в эркере и увидел, что доктор опять садится в машину.

Садится и сидит. Минуту за минутой. Просто сидит и ничего не делает.

«Дьявол, — подумал Келлер. — Он знает. Этот гад знает».

Когда он, довольно много времени спустя, проходил мимо семнадцатого номера, доктор по-прежнему сидел в машине. Это его окончательно убедило. Келлер обошел вокруг кондоминиума и вернулся к себе в квартиру с черного хода. Придя домой, достал из холодильника бутылку пива и осушил ее в три глотка. Вышел в эркер. Машина перед номером семнадцать была пуста. Солнце зашло.

«Впрочем, он не знает, — подумал он. — Доктор-убийца не знает, что я знаю. Я иду на шаг впереди. Сохраняю контроль».

V

29

«Если взглянуть на нашу работу в чисто количественном отношении, — подумал комиссар Рейнхарт около одиннадцати утра в субботу во время небольшого перекура, — нам стыдиться нечего».

Для такой мысли имелись все основания. После свидетельских показаний Эдиты Фишер количество врачей, которых требовалось допросить, настолько возросло, что пришлось тут же подключить и Роота, и де Бриса, и стажера Боллмерта. Конечно, Рейнхарт (по правде говоря) рассматривал всю процедуру как своего рода соломинку, но за неимением других соломинок (и учитывая щедрое обещание начальника полиции Хиллера относительно неограниченных ресурсов) приходилось довольствоваться этим. Никто, однако, больше не называл операцию «гипотезой Роота» — прежде всего сам Роот, с тех пор как осознал, что потребуется работать и в субботу, и в воскресенье.

Новая больница Румфорд была меньше, чем Хемейнте, но и там работали сто два врача, из них шестьдесят девять мужчин. Старая легенда, что полицию интересуют лишь впечатления коллег об убитой медсестре Вере Миллер, для вновь добавившейся группы не годилась. По той простой причине, что ни от кого каких-либо впечатлений ждать не приходилось.

За исключением разве что самого убийцы, как справедливо заметил де Брис, но тому едва ли захочется облегчить душу только потому, что ему зададут несколько вопросов. В этом члены оперативной группы были единодушны.

Рейнхарт решил, что надо играть в открытую. Полиция располагает сведениями о том, что Вера Миллер могла состоять в связи с врачом, работающим в одной из двух больниц. Известно ли им что-нибудь? Не слышали ли они чего-либо? Нет ли у них каких-нибудь соображений или догадок?

Последнее было, возможно, на грани приличия, но чего церемониться? — считал Рейнхарт. Если позволить сотне людей гадать, то кто-нибудь ведь наверняка угадает.

Не говоря уже о том, что может случиться, если несколько человек выскажут одну и ту же догадку.

Инспектор Юнг никогда не относил подобные массовые допросы к числу своих любимых заданий (неформальные беседы, типа той, что он провел с сестрой Милович, попадали, разумеется, в совсем другую категорию) и, встретившись за чашкой кофе с Роотом во время заслуженного перерыва, воспользовался случаем и поблагодарил того за стимулирующую работу в выходные.

— Жаль, что ты нацелился именно на врачей, — сказал он.

— Что ты несешь? — спросил Роот, заглатывая булочку.

— Ну, если бы тебе, например, пришла в голову гипотеза с продавцами, нам бы пришлось проводить в десять раз больше приятных допросов. Или гипотеза со студентами.

— Я же сказал, что не знаю, что такое гипотеза. Могу я спокойно выпить кофе?

Так же, как при опросах друзей и знакомых Эриха Ван Вейтерена, все беседы и теперь записывались на пленку, и когда Рейнхарт в воскресенье вечером рассматривал лежавшую у него на письменном столе гору магнитофонных кассет, он понял, что материал — особенно если сложить оба расследования вместе — начинает приобретать масштаб, достойный убийства премьер-министра.

«Точка Боркманна? — подумал он. — О ней когда-то говорил комиссар. Может, количество на самом деле давно перешло в качество? А я этого просто не заметил. Не известно ли мне уже то, что нужно знать? Не находится ли (и прячется) ответ… ответы… где-то внутри огромного материала расследования? Возможно. А возможно, нет. Как же это определить? Как всегда, при помощи интуиции? Черт побери».