Читаем Канун трагедии полностью

Следует отметить, что во всей пропагандистской работе в связи с реализацией лозунга "расширения социализма" име­лись по крайней мере две особенности. Во-первых, население, ничего не зная о секретных договоренностях с Германией, ни­как не связывало расширение зоны советских территорий с от­ношениями с Германией. Во-вторых, в силу взятого курса на полное замалчивание военной угрозы со стороны Германии со­ветские идеологи не могли использовать тезис о значении при­соединяемых территорий в плане противодействия германско­му продвижению на Восток (на что советские дипломаты постоянно намекали в беседах с представителями Великобри­тании и других стран).

* * *

Примерно с весны 1940 г. в советско-германских отношени­ях начали сказываться первые признаки напряженности. Как мы знаем, сначала они затронули экономическую сферу, где обе стороны проявляли недовольство взаимным исполнением принятых на себя обязательств. В частных беседах советские руководители разных рангов все чаще выражали недовольство действиями Германии и намекали, что она остается потенци­альным противником Советского Союза. И хотя пресса и науч­ные журналы продолжали следовать линии, намеченной в сен­тябре—октябре 1939 г., тон научных и пропагандистских мате­риалов стал более сдержанным.

Прежняя эйфория в Кремле явно отходила на второй план. Уже не было восхвалений фашистской идеологии и тем более гитлеризма. Участились случаи, когда обобщенная бе­зымянная критика империализма могла подразумевать и Ве­ликобританию, и Германию. В.А. Невежин приводит пример, когда Сталин говорил в марте 1940 г. советскому генералу Пе­трову: "Учтите: договор с Германией, хотя мы и подписали, но фашистская Германия была и остается нашим злейшим врагом"³⁹.

Весной 1940 г. Москву посетила известная польская писа­тельница В. Василевская. В беседе с ней Сталин заявил 28 июня 1940 г., что война с немцами начнется "рано или поздно"⁴⁰.

И таких заявлений, намеков или полунамеков становилось летом 1940 г. все больше. Совершенно ясно, что советские дея­тели разных рангов (писатели, ученые, служащие наркоматов, руководители средств информации) могли это делать лишь при одном условии — они знали о настроениях в Кремле. И хотя не было никаких специальных постановлений по этому поводу, но разными способами и Молотов, и Жданов и, наконец, сам Ста­лин выражали растущее недовольство Москвы поведением германских лидеров, которые по всем линиям демонстрирова­ли явные препятствия для реализации экономических связей и осуществляли самостоятельные (без консультации с Москвой) действия в разных регионах мира. Беспокойство значительно возросло после молниеносного разгрома Франции, когда рух­нули надежды Сталина на длительный конфликт Германии с ее противниками в Европе.

Аналогичные тенденции стали заметны и в действиях Комин­терна. Анализ многочисленных документов Коминтерна показы­вает, что летом 1940 г. проявились признаки его переориентации. 8 июня 1940 г. в директивах компартии Голландии давались реко­мендации усилить сопротивление германской оккупации. Анало­гичные советы направлялись другим компартиям⁴¹.

Значительные дискуссии проходили в Коминтерне в связи с выработкой новой позиции французской компартии. После многочисленных согласований с Москвой было определено, что продолжающаяся борьба с собственной буржуазией долж­на увязываться с борьбой против иноземных (т.е. немецких) за­хватчиков.

Интересна оценка момента, данная германскими коммуни­стами 24 мая 1940 г. Уже говорилось (явно с согласия Москвы) об империалистическом насилии со стороны германской буржуазии, о сочувствии германских коммунистов народам Дании, Норвегии, Бельгии, Люксембурга, порабощенным поль­скому, чешскому и австрийскому народам⁴².

В ряде документов компартий сохранялись резкие оценки деятельности британских и французских правящих кругов, но теперь они сочетались (чего не разрешалось ранее) с явной критикой германского империализма и его оккупационной по­литики. В ноябре 1940 г. Г. Димитров говорил Молотову: "Мы взяли курс на разложение оккупационных немецких войск в разных странах". Он спрашивал Молотова, не помешает ли это советской политике, на что получил ответ: "Конечно, это надо делать. Мы не были бы коммунисты, если не вели бы такой курс. Только это надо делать без шума"⁴³.

В это же время Москва стала использовать Коминтерн и для осуждения политики Германии, например, в связи со вторым венским арбитражем и германской политикой на Балканах⁴⁴.

Любопытно и то, что в ряде документов Коминтерна в кон­це 1940 — начала 1941 г. снова ставился вопрос о возможности создания национальных антифашистских фронтов. При этом речь шла об Италии, Франции и, может быть, других стран⁴⁵.