Читаем Каменный плот полностью

Итак, сидят они на земле, а перед ними глухо, оттого, что батареи садятся, бубнит транзистор, и вот что он бубнит голосом диктора: Как показали последние замеры, скорость движения полуострова сейчас стабилизировалась на семистах пятидесяти метрах в час, то есть равняется приблизительно восемнадцати километрам в сутки, что, на первый взгляд, и немного, но все же означает, что мы ежеминутно удаляемся от Европы на двенадцать с половиной метров, а потому, не впадая в безответственную панику, признаем ситуацию весьма серьёзной. Еще бы не признать, если каждую секунду нас на два с лишним сантиметра тащит от Европы, прокомментировал это сообщение Жозе Анайсо, наскоро, не возясь с десятыми и сотыми, прикинувший в уме примерный порядок цифр. Жоакин Сасса попросил его помолчать — он хотел послушать, что дальше скажут, и послушать, как выяснилось, стоило: По сообщениям, только что поступившим к нам в студию, замечена глубокая расщелина, проходящая между Ла-Линеей и Гибралтаром, в результате чего, как и следовало ожидать, принимая во внимание необратимый характер, который приняли теперь разломы, мыс этот, иначе именуемый Эль-Пеньон, вскоре превратится в часть суши, окруженную со всех сторон водой, то есть в остров, и в более чем вероятном случае такого исхода мы не вправе будем винить в этом Англию — виноваты мы все, виновата Испания в том, что вовремя не смогли вернуть себе эту священную часть нашей отчизны, а теперь уже слишком поздно, и Гибралтар нас покидает навеки. Художник слова, заметил Педро Орсе, но диктор, видно, совладал с душевным волнением и сменил тон: Британское правительство направило министерству иностранных дел Испании ноту, в которой, вновь доказывая свои более чем сомнительные права на Гибралтар, которые, цитирую, ныне подтверждены тем несомненным фактом, что Гибралтар отделился от Испании, конец цитаты, заявляет о том, что в одностороннем и окончательном порядке прерывает всякие переговоры о государственной принадлежности мыса. Стало быть, поскрипит ещё Британская империя, сказал Жозе Анайсо. Оппозиция её величества, продолжал между тем диктор, внесла в парламент запрос, настоятельно требуя, чтобы северная часть будущего новообразовавшегося острова была немедленно укреплена и превратила его в неприступный бастион и гордый форпост, символ британской мощи в Атлантике. Совсем спятили, пробормотал Педро Орсе, глядя на высившиеся прямо перед ним вершины Сагры. Со своей стороны, правительство её величества, стремясь ко всемерному смягчению политических последствий такого восстановления исторической справедливости, ответило, что Гибралтар и в новых геостратегических условиях останется одной из жемчужин в короне Британской империи. Произнеся все это, ведущий со словами — Через час мы вновь встретимся с вами в эфире — распрощался. Над остроконечной вершиной горы — фр-р-р-р — тайфуном пронеслась стая скворцов. Твои? — спросил Жоакин Сасса, и Жозе Анайсо, даже не поднимая головы, ответил: Мои, ему ли было не знать — с того дня, как они впервые повстречались на зеленых полях Рибатежо, человек и скворцы почти не расставались, разве что делали краткие перерывы на обед и на сон: человек ведь ни червячков, ни оброненных зерен не ест, а птицы ночуют в ветвях, и постель им без надобности. Стая, распластав крылья, заложила длинный плавный вираж, скворцы точно впитывали клювами воздух, солнечный свет, небесную лазурь, подернутую кое-где редкими облачками — белые и пушистые, они плывут в поднебесье как эскадра галеонов, а люди — и эти трое, и все прочие — глядят на все эти разные разности и, как всегда, не очень-то понимают их значение.

Надо сказать, что Жоакин Сасса, Педро Орсе и Жозе Анайсо пришли сюда из трех противоположных точек не затем, чтобы в приятном обществе послушать радиоприемник с подсевшими батарейками. Три минуты назад мы узнали, что один, Педро Орсе, живет в городке, скрытом за перевалом; с самого начала нам было известно, что другой — Жоакин Сасса — пришел с северного побережья Португалии, и теперь настал наконец момент сообщить вам, что третий, носящий имя Жозе Анайсо, когда повстречал стаю скворцов, бродил по полям Рибатежо, о чем, впрочем, вы бы и сами догадались, будь сельский ландшафт описан поподробнее. Теперь осталось только выяснить, как они сошлись здесь, причем тайно, для чего уселись под этой оливой, единственной среди редких и робких карликов, вцепившихся корнями в белесую почву, и в воздухе дрожит знойное марево — андалусийская жара, хоть мы и сидим как бы на дне чаши, образованной горами, заставляет нас обратить внимание на все эти материальные подробности, войти в реальный мир, а вернее — она распахивает перед нами ведущую туда дверь.