Читаем Калейдоскоп полностью

Нужно отметить, что в этом большом портовом городе со дня поступления в институт я постоянно проживал в общежитии. Это было обусловлено моим мнением, не расходившимся с действительностью, что сие соответствует пожеланиям жены дяди, правда, ему моё решение доставляло немало переживаний. Я уже был взрослым и вполне самостоятельным человеком, поэтому он, хотя и сожалел о раздельном проживании, щедро платил мне постоянным вниманием и искренней благодарностью.

Уже перейдя на заочное отделение, я в поисках заработка как-то зашёл в редакцию областной газеты, где один из сотрудников, совершенно случайно ознакомившись с моими стихами, кои я, кстати, начал писать ещё в Москве, но увлёкся творчеством по-настоящему лишь на юге, предложил мне для начала работу, кажется, корректора в районной малотиражке. Дав согласие, я всё же не вышел на службу, посчитав это занятие скучноватым. Затем попытался устроиться моряком на судно, но опять срезался на медкомиссии из-за зрения.

Кстати, на море произошёл эпизод, который навсегда врезался в мою память. Городской пляж, изумительный жаркий воскресный день. На пляже отдыхают вместе с моим дядей и его женой супружеская чета и ещё один мужчина средних лет. Бог знает, каким образом могли пересечься их пути, кажется, они были соседями по даче. Он – самодовольный, круглый, маленького роста господин – преподаватель техникума. Человек крайне недалёкий, он весь как бы излучал благополучие и удовлетворение жизнью. Последние нестерпимо блестели на его лысой голове и гладко выбритом лице, скользили по густо поросшей волосами гордо выпяченной груди и, совсем не стесняясь, ярко расплывались на безмерном грушевидном животе. В нём всё, даже движения коротких пухлых пальцев, подчёркивало довольство собой. Жена же его была дамой очень стройной, очень накрашенной и на редкость глупой. И при них состоял её брат – всегда я видел их только втроём. Это был человечек сравнительно невысокого роста, средних лет, с помятым лицом, перерезанным морщинами, и редкими волосами. Глаза почти бесцветные, с тяжелыми мешками под ними и грустным отсутствующим взглядом, вызывающим неподдельное сострадание. В неестественной худобе его рук и особенно ног ощущалось что-то жалкое и пугающее. И вот как-то лёжа на песке и глядя на щиколотки его костлявых, обтянутых полупрозрачной кожей ног, я вдруг очень испугался: неужели когда-нибудь и я стану таким человеком, которому ничего не удалось в жизни, всегда подавленным, с тоскливым взглядом брошенного, забытого всеми, просящего подачки, бездомного пса? И если вид мужа его сестры вызывал у меня лишь брезгливое отвращение, то его собственный вид вселял в меня невольную боль и даже непонятный страх за будущее. Позже дядя рассказал, что судьба этого мужчины печальна, жизнь его не сложилась и живёт он в семье своей сестры, что по-человечески его даже жалко.

В то же время я поступаю на курсы гидротехников при управлении морского порта, заканчиваю их с отличием, но не уезжаю по назначению, а, заключив договор на работу на Крайнем Севере, после недельной побывки в Ленинграде отправляюсь на Колыму.

Мне девятнадцать лет, я покидаю тёплый благодатный край и убываю на край Ойкумены. Зачем? Для чего? Я просто ищу всё ту же романтику, жажду поближе познакомиться с настоящей жизнью, встретить необыкновенных людей. А ярче всего человек проявляется в суровой обстановке.

Что представлял собой Дальстрой того времени, напичканный всевозможными искателями приключений, уголовниками и политзаключёнными? Низость и величие, проявления почти всех сторон человеческого характера. Но там оставалось место подвигу, пускай незаметному, обыденному, но всё-таки подвигу, освящённому не высокими идеалами, а каждодневной вынужденной борьбой с природой, с повседневностью, вообще борьбой за существование. И вот я – комсомолец, всосавший в себя с молоком матери великие идеалы, немеркнущие идеи справедливости, торжества добра над злом, представления о высокой морали, принципы социализма, – неожиданно брошен в океан лжи, беззакония, бесправия, разврата. И всё это необходимо было принять сразу, независимо от собственной воли, ибо этот океан существовал, был реальной действительностью.