Читаем Измеряя мир полностью

Горела только одна-единственная свеча. Люди сидели вокруг круглого стола. Причитания исходили от девушки, примерно семнадцати лет. Она была в белой ночной рубашке, ее лицо вспотело, волосы прилипли ко лбу. По левую руку от нее сидел с закрытыми глазами начальник жандармерии Фогт. Рядом с ним лысый человек, еще три стареющие дамы, одна из них в черном и несколько господ в темных костюмах. Девушка вращала головой и стонала. Гумбольдт хотел немедленно уйти. Гаусс удержал его. Лоренци подвинул два стула. Чуть помедлив, они сели к столу.

А теперь, сказал Лоренци, вы все должны взяться за руки!

Ни за что! вскричал Гумбольдт.

Это не так страшно! сказал Гаусс и схватил Лоренци за руку. Если нас вышвырнут отсюда, никому от этого лучше не станет.

Да, правда, сказал Гумбольдт.

По-другому никак нельзя, объяснил Лоренци.

Гаусс вздохнул и схватил Гумбольдта за левую руку, одновременно какая-то женщина, ей было около шестидесяти и она выглядела как обшарпанная статуя, схватила его за правую руку. Гумбольдт оцепенел.

Девушка запрокинула голову и закричала. Из-за резких движений ночная рубашка съехала у нее с плеча. Гаусс разглядывал ее, высоко подняв брови. Ее тело было на пути в ад, она хотела выпрыгнуть из себя, но двое мужчин рядом крепко держали ее; девушка оскалила зубы, закатила глаза, задергалась и заскулила, повизгивая. Она видит царя Соломона, простонала она, но он не захотел сюда прийти, вот появился еще кто-то другой.

Гумбольдт сказал, что ему этого больше не выдержать.

Вообще-то все это довольно забавно, возразил Гаусс. И малышка очень недурна собой.

Девушка закричала, по ее телу прошли судороги, она откинулась назад, и если бы мужчины не удерживали ее, то опрокинулась бы вместе со стулом. Потом она успокоилась, склонила голову набок и вперила свой взгляд в крышку стола.

Один из них уже тут, сказала она. Его дядя просит передать, что все простил. Сын ждет свою мать. А дальше она видит Бонапарта, этого дьявола в человечьем обличье, и как этот дьявол горит в аду. Извергает ужасную брань и не желает раскаиваться. Прислушиваясь, она повернула голову. Ее ночная рубашка раскрылась, обнажилась грудь. Кожа блестела от пота.

Теперь она видит брата одного из них, он говорит, что умер естественной смертью, все в порядке, и не надо вести никакого расследования. А вот и мать еще одного. Она очень разочарована. Дело его жизни не будет иметь никакого значения, она теперь знает, что сын только ждал ее смерти, чтобы поскорее удрать, как последний бродяга, и в пещере тогда он лишь сделал вид, что не видит ее. А теперь ребенок, он просит передать родителям, что с учетом обстоятельств у него все в порядке, зал большой, есть, где полетать, и если быть осторожным, то и шишек не набьешь. А одна старая женщина говорит, что не прятала никаких денег и ничем помочь не может.

Тут девушка застонала, и все в ожидании подались вперед, но она больше ничего не сказала. Она исторгла из себя странный звук, словно подавилась, потом подняла голову, высвободила легким движением свои ладони из цепких рук мужчин, поправила ночную рубашку и растерянно улыбнулась.

Ну, вот и хорошо, сказал Гаусс.

Фогт испуганно посмотрел на него через стол. Он только сейчас их заметил.

На минуточку! Поговорить надо! сказал Гумбольдт. Он был бледен, лицо, как застывшая маска.

Потрясающе, сказала дама в черном.

Неповторимый момент коммуникации двух миров, сказал Лоренци.

Все посмотрели на него с укором, он произнес это так гладко, без всякого итальянского акцента; он поспешил исправиться, повторив все, как полагалось. Девушка смущенно оглядывалась. Гаусс внимательно наблюдал за ней.

Фогт спросил, уж не шли ли они за ним следом.

В некотором роде, да, сказал Гумбольдт. У них есть просьба к нему. Но только без свидетелей. Он сделал Гауссу знак, чтобы тот пока остался, и вышел с Фогтом в прихожую.

Он здесь был из-за своей бабушки, зашептал Фогт. Никто не знает, где деньги, которые та оставила в наследство. А положение у него не из легких. Одному джентльмену надо заплатить долг, ну просто кровь из носу. Вот он и прибегает к любым способам.

Гумбольдт откашлялся. Он закрыл на секунду глаза, словно приводя себя в норму после сеанса.

Один молодой человек, сказал он потом, сын астронома, который остался там внутри, был арестован на каком-то дурацком собрании. И еще не поздно просто отпустить его домой.