Читаем Измеряя мир полностью

Человек в одиночестве за письменным столом. Листок бумаги перед ним, неплохо бы еще телескоп перед окном, когда небо ясное. И чтобы этот человек не сдавался, пока не докопается. Вот это, пожалуй, и есть наука.

А если этот человек отправится путешествовать?

Гаусс пожал плечами.

То, что прячется где-то вдали, в пещерах, вулканах или рудниках, это все случайности и не столь важны сами по себе. Мир они не объясняют.

Этот человек за письменным столом, сказал Гумбольдт, нуждается, конечно, в заботливой жене, она согреет ему ноги и сварит для него еду, а также в послушных детях, они чистят отцу его инструменты, и в родителях, пекущихся о нем, как о ребенке. И в теплом доме с надежной крышей, укрывающей от дождя. И в шапочке, чтобы у него никогда не болели уши.

Гаусс спросил, кого он конкретно имеет в виду.

Да нет, это он так, что называется, вообще.

Ну что же, в таком случае нельзя не признать, что да, сам он во всем этом нуждается и даже больше того. А как иначе прикажете человеку все это выдержать?

Вошел слуга, уже в шлафроке.

Гумбольдт спросил, что это за новые порядки, разве нельзя постучаться.

Слуга протянул листок бумаги, пояснив, что это, мол, только что передали, принес уличный мальчишка. Похоже, нечто важное.

Его это не интересует, сказал Гумбольдт. Он не собирается принимать неизвестно от кого ночные послания. Все равно как в комедийной пьесе Коцебу! Преодолевая внутреннее сопротивление, он все — таки развернул лист и стал читать.

Странно, сказал он. Стихотворение. Рифмы корявые. Что-то про деревья, ветер и море. И хищная птица тоже там фигурирует, и какой-то средневековый король. А потом стихотворение обрывается. Очевидно, из-за того, что автор не смог найти рифмы к слову серебро.

Слуга попросил его перевернуть листок.

Гумбольдт сделал это и прочитал.

О Боже! произнес он тихо.

Гаусс выпрямился в кресле.

Очевидно, юный господин Ойген попал в трудное положение. Эту записку ему удалось передать из полицейского участка.

Гаусс, не двигаясь, смотрел в потолок.

Весьма неприятно, сказал Гумбольдт. Я ведь как — никак государственный чиновник.

Гаусс кивнул.

И помочь он, увы, тоже ничем не сможет. Делу дадут неизбежный ход. Но, впрочем, на прусскую юстицию можно положиться, никакой несправедливости не произойдет. Тот, кто не совершил ничего преступного, может ей полностью довериться.

Гаусс разглядывал свою трубку.

Какой срам, сказал Гумбольдт, совсем не радостно. Как-никак речь идет о моем госте.

С парнем всегда так, с ним каши не сваришь, сказал Гаусс. Он передвинул губами трубку.

Какое-то время они молчали. Гумбольдт подошел к окну и смотрел вниз в темный двор.

Ну что тут можно поделать?

Да уж, сказал Гаусс.

Гумбольдт задумчиво заметил, что сегодня был длинный день и они оба устали.

И оба они уже далеко не молоды, добавил Гаусс.

Гумбольдт направился к двери, пожелав гостю доброй ночи.

Он посидит еще, докурит свою трубку, сказал Гаусс.

Гумбольдт взял подсвечник и закрыл за собой дверь.

Гаусс скрестил на затылке руки. Единственный свет шел от тлеющего огонька трубки. По улице прокатились с дребезжанием дрожки. Гаусс вынул трубку изо рта, сидел и вертел ее в руках. Он вытянул губы и вслушался в тишину. Приближались шаги, дверь распахнулась.

Так не пойдет! крикнул Гумбольдт. Я не могу с этим смириться!

Вот как, сказал Гаусс.

Но времени очень мало. Сегодня ночью Ойген еще находится в участке под присмотром жандармов. Завтра рано утром его допросит тайная полиция, и тогда уже ничего нельзя будет поделать. Если они хотят его вытащить, надо действовать сейчас.

Гаусс спросил, знает ли он, сколько сейчас времени.

Гумбольдт тупо уставился на него.